Летний лагерь: «Голубые ели»

      Волейбольная площадка лопалась от трещин, напоминая корочку брауни. Солнце изжаривало асфальт до состояния пиццы, забытой на два часа в духовке, но Юджи не отказался бы даже от такой — потому что в лагере «Голубые ели», куда его занесло на всё лето вожатым, никаких брауни и тем более пицц не было.       Кормили тут разве что запеканкой или макаронами с котлетой. Одной. Иногда старая, родом ещё из прошлого столетия столовая, когда-то блиставшая новизной в лучших традициях советского конструктивизма, стыдливо прикрывала трещины в стенах плакатами «Питайтесь правильно!» и развлекала посетителей каким-нибудь клюквенным киселём или чебуреками. Вся эта кухня, смутно напоминающая карательную кулинарию родом из детства, с её манной кашей с комочками и слипшейся вермишелью, которую даже всеядный Юджи на дух не переносил, навевала лишь грусть и скуку.       Не то чтобы Юджи был против работы в детском лагере, нет. Юджи детей, в общем-то, любил, не имел ничего ни против елей, ни против голубых, и даже обрадовался, что с его путешествиями, из года в год стабильно выглядевшими как «Воскресенка — Новая Упоровка: расписание маршруток», произошли некоторые изменения, но когда изо дня в день торчишь в обществе сопливых детей, рано или поздно затоскуешь.       Особенно, если ты весь такой двадцатитрёхлетний, у тебя последние студенческие каникулы и душа требует приключений. И ещё чего-то, волнительно-нечёткого, как сонные летние ночи, как безмолвные ивы у берега, как притаившийся в синей глубине озера тонкий звёздный свет, нежно потревоженный ладонью…       — Подавай! — заверещал десятилетний пацан в кепке с лягушками и щелью на месте выпавшего молочного зуба. Юджи слегка вздрогнул, насильно вырванный из сладкой дрёмы, в которую успел впасть, разморённый палящим зноем на судейской скамье.       — Ты дурак, кручёный кидаешь? — обиженно заорал кто-то ещё. — Это тебе чё, пионербол?       Реальность тут же наполнилась писклявыми воплями, звонкими, как молотьба капель по цинковому ведру.       — Он мне под юбку смотрит!       — Она меня поцарапала!       — Скажите ему, чё он это!       — А-а-а-а! Эта дура меня укусила!       Юджи едва удержался, чтобы не зажать уши — надо же хоть как-то снизить невосполнимый ущерб, наносимый барабанным перепонкам… Голова безжалостно гудела от подбирающейся к сорока градусам жары, словно внутри черепной коробки долбили в гонг. Младший десятый отряд, который ему всучил главный вожатый Сатору Годжо, оказался едва ли не самым проблемным и неугомонным. И это только неделя первой смены прошла…       В сотый раз жалея, что согласился на работу в детском лагере, а не остался в родном городе, где мог бы устроиться на подработку в кофейню или спортивный зал, Юджи вяло попытался утихомирить нарастающий бунт:       — Так, успокойтесь…       — Пусть он больше с нами не играет в волейбол! — вопила щекастая девочка. — Он меня за волосы дёргает!       — Уберите отсюда эту бешеную! — не унимался мальчик, демонстративно потирая укушенную руку.       — Девочек обижать нельзя, в курсе? — почёсывая взмокший затылок, нашёлся Юджи. — И кусаться тоже. Если вы не прекратите драться, можете забыть про волейбол до конца смены. У нас такое… м-м… не приветствуется.       Десятилетки обиженно умолкли — видимо, наказание звучало достаточно веско, но проблемы, очевидно, не решало. Юджи, наблюдая, как дети уныло возвращаются на свои волейбольные позиции, задумчиво жевал губу — ну не педагог он… Так ли уж тяжело было с кадрами этому Годжо, который так упорно рекламировал «Голубые ели» и зазывал на работу? Морской пляж в десяти километрах, говорил он, чудесная природа, оздоровительный воздух… А дети? Цветы жизни, конечно же!       Только почему-то самого Годжо рядом с этими цветами заметить удавалось крайне редко. Пару раз Юджи находил его в спортзале с физруком, который вечно ходил с волосами, скрученными в похожий на яйцо пучок, и выглядел так, словно никогда не выходит из транса, — в остальное время Юджи не находил Годжо вовсе. И физрука, кстати, тоже.       Юджи здесь плохо пока ориентировался и толком никого не знал. Кроме Годжо успел познакомиться только со второй вожатой, Нобарой, а в остальном… Если не тащил детей в столовую и не отлавливал их по кустам, когда те выскальзывали из корпуса на ночь глядя непонятно с какими целями, Юджи пытался гулять по территории лагеря. Ключевое здесь «пытался», потому что стоило кому-то из вожатых заметить шатающегося без дела коллегу, дело ему находили моментально: то стенгазету помочь нарисовать, игнорируя протесты, что рисовать он не умеет, то сходить к директору, то одно, то второе, то третье…       В общем, чтобы отдохнуть, Юджи крался вдоль забора за своим корпусом, где за плотным рядом елей — действительно какого-то голубоватого оттенка — под укрытием их лохматых лап, пробирался в заросли вроде бы цветов каких-то белых, а может, это яблоня такая, Юджи не особо разбирался. Там обрывалась сетка-рабица — видимо, строители не доделали, а администрация лагеря решила, что и так сойдёт и заделывать дыру не стала. Юджи нырял туда и ненадолго оказывался в лесной тишине, полной пористых тёплых запахов.       Солнечный свет едва пробивался сквозь плетение веток, поэтому всё вокруг становилось волшебно зеленоватым — и корни, жадно впивающиеся в землю, и обросшие пушистыми ёжиками мха стволы, на которых крупными кристалликами поблескивала роса, и цветы эти белые становились как будто бы немножко салатовыми. А ещё здесь царила прохлада — видимо, где-то рядом тёк ручей. Юджи казалось, будто он попал на съёмочную площадку «Властелина колец» или в мультик «Принцесса Мононоке». Сказочно тут как-то было, в общем, и непонятно, чего ждать — не то крипового оленя без башки, не то назгулов, не то других каких-то чудес.       — Да подавай уже мяч, чего ты телишься!       Девчачий визг ввинтился в мозг похуже дрели. Над волейбольным полем дрожал от жары воздух, солнце долбило асфальт молотком, и разглядеть детские силуэты, как и разобраться, что происходит, было почти невозможно.       Послышался упругий удар о землю и треск креплений волейбольной сетки — Юджи, приложив ко лбу ладонь козырьком, разглядел, как один из мальчишек, игнорируя правила, заново целился на противоположную половину поля.       — Мы так не договаривались, дружище. — Юджи поднялся со скамьи и, всё так же щурясь от солнца, на нетвёрдых ногах шагнул к нарушителю. — Верни-ка мяч команде-сопернику.       Мальчишка сделал вид, что ничего не слышит, и, судя по резиновому тугому шлепку о металлический столб, швырнул мяч не в ту сторону. Гул врезался в уши, солнце вспыхнуло ослепительно и ярко, отразившись от масляного блеска выкрашенных в жёлтый крепежей, а перед глазами возникло стремительно растущее чёрное пятно.       Снова раздался визг. Юджи успел подумать: «Мяч!» — и больше ничего не успел.       Гудящая зелень и темнота заполонили собой волейбольную площадку и весь видимый мир.

***

      — Да всё со мной хорошо, — вяло отмахивался Юджи от проспиртованного комочка ваты. Отвратительно вращающееся, как в калейдоскопе, пространство постепенно успокаивалось. — Да не надо…       В стенах небольшого медпункта плавала приятная свежесть: белая простыня, натянутая на кушетку, на которую его усадили, похрустывала как снег на морозе; мягко дышали узорчатые занавески, вышивая на дубовом полу пятна солнечной мозаики. Из окна доносились взволнованные голоса ребятни, которых зычно пыталась разогнать его напарница Нобара, призывая следовать на полдник, мол, «ничего с ним не случилось, давайте быстрее, построились парами!»       — Сколько пальцев показываю?       Перед лицом возникли аккуратные, почти белые руки. Три пальца, посчитал Юджи и невольно отвлёкся на заострённые скулы, по которым скользнула кружевная тень, и на глубоководно-морскую прохладу внимательных глаз, окаймлённую длинными и изогнутыми, точно накрашенными ресницами, — совершенно несправедливой красоты для парня.       Юджи притих, очарованный контрастом: суровое и озабоченное лицо странно сочеталось с влажным подёрнутым поволокой взглядом, словно медработник перед ним — а это был именно он, несмотря на отсутствие белого халата или какие они там носят — грезил наяву.       — Ну? — снова спросил медработник и, не дождавшись ответа, вынес вердикт: — Так, понятно. Вызываю бригаду скорой.       — Да три, три! — тут же очнулся Юджи. — Затупил что-то просто.       — Как вообще чувствуешь себя? — По лицу прошлись прохладные пальцы, слегка оттянули нижнее веко, пробежались по затылку. — Наклони голову.       — Да нормально со мной всё, — неясно отчего волнуясь, буркнул Юджи, но послушался. Сердце застучало, как заведённое, кровь ошпарила лицо. — Я ж на руки упал, головой не бился, даже сознание не терял…       — Ладно, — окончив короткий осмотр, примирительно заявил медработник. — Здесь останешься на ночь или в отряд пойдёшь?       — А что, можно? — Юджи растерялся. Взгляд невольно отвлёк металлический блеск, и он заметил бейджик, приколотый к накинутому на спинку стула белому халату. На сером перламутре были выдавлены буквы: «Фушигуро Мегуми, ст. медбрат». — В плане, остаться можно?       Свет путался в ресницах этого Фушигуро Мегуми, как крупинки морской соли. Юджи тряхнул головой, отгоняя ненужные ассоциации.       — Можно, если плохо себя чувствуешь, — серьёзно кивнул Мегуми. — Удар вроде несильный, — он без предупреждения прижал ссадину на лбу щиплющим комочком ваты, и Юджи досадливо цыкнул, — но люди и от меньшего сотрясение получают.       Юджи прикинул, что одну-то ночь Нобара точно выдержит наедине с десятилетками, и решил, что чувствует себя плохо.       — Тогда останусь.       — Хорошо. — Мегуми едва заметно, но понимающе усмехнулся. — Устал от детей?       — Немного, — Юджи невольно расслабился и тоже заулыбался.       Снаружи мягко и уютно шуршали пухлые початки сирени и эти белые цветы, которыми, видимо, был усеян весь лагерь. С лиственной бахромой играл свет, но в крошечный корпус, отведённый под медицинское крыло, проникал наискось, едва касаясь.       Видимо поэтому здесь сохранялся приятный холодок, сообразил Юджи, искренне обрадованный, что сегодняшнюю ночь сможет провести спокойно — без беготни по кустам за беспокойной малышнёй.