Летний лагерь: «Голубые ели»

      Такие истории начинаются примерно одинаково.       Тёмной-тёмной ночью, тёмный-тёмный человек шёл по тёмной-тёмной улице…       Или:       Над нашим лагерем летают две тени — тёмная и белая. Тёмная, тень матери, стучит в окна к девочкам, если замечает среди них похожую на свою дочь, и зовёт её по имени, а белая, тень отца, ищет сына и…       И всё в таком духе. Обычно на следующую же ночь кто-нибудь, наслушавшись подобных страшилок, цепляет простыню на швабру и стучится в окна корпусов, доводя малышню до истерики, а вожатых до белого каления, но в лагере «Голубые ели» самой леденящей кровь историей была страшилка про девочку со свечкой.       — Видели недострой последнего корпуса? — Обычно она начиналась именно так. Юджи слышал пару раз, как дети шёпотом пересказывали эту ерунду друг другу после отбоя. — Раньше там собирались строить пятиэтажное здание для старших отрядов, с бассейном, кислородными коктейлями и всяким таким, — тут неизбежно слышались завистливые вздохи, — но достроить не смогли: каждую неделю погибало по строителю… Остальные, ну, те, кто там работал, строить корпус отказывались и говорили, будто к вечеру там начинает бродить огонёк, и если за ним пойти — можно встретить девочку, которая просит о помощи. Она-то и заводила людей к краю крыши — и те падали вниз! Потом рассказывали, будто в стародавние времена на этом месте жила семья, но всех убили, кроме девочки, а дом разворовали. Оставили ей один огарок свечи, она и умерла с голоду… И если ночью в этом корпусе загорается огонёк — значит, эта девочка со свечкой скоро за тобой придёт!       Все охали, ахали, а потом с мрачным хихиканьем обязательно договаривались улизнуть ночью, чтобы посветить оттуда фонариком в окна какому-нибудь отряду. Юджи эти попытки строго пресекал.       И теперь, когда он спокойно, с мыслями, что уж сегодня точно не придётся отлавливать ночных смельчаков, прилёг на больничную койку (она походила скорее на кровать на бабушкиной даче — всё вокруг было обёрнуто в какой-то уютнейший цветочек и тюль, какие встретишь только разве что в глубоких деревнях), в дверь медкрыла робко постучали. А потом, как это полагается в детских лагерях, не дождавшись приглашения, внутрь ввалилась целая гурьба:       — А вы скоро выздоровеете? — вопили вразнобой десятилетки. — А вы скоро к нам вернётесь? А вы знаете, что Сасаки и Игучи ночью собрались на недострой искать девочку со свечкой?       Юджи едва не взвыл.       — Опять. — Он устало накрыл глаза ладонью. — Вы сказали второй вожатой?       — Да! — вопили дети. — Но вы же знаете её, она спать ляжет и всё забудет!       Оценив степень их правоты, Юджи спорить не стал. Нобара — последний человек в лагере, который пожертвует своим драгоценным сном, когда им можно не жертвовать.       Из коридора показался потревоженный шумом Мегуми, коротко пробежался взглядом по толпе детей. Белый халат на его плечах источал ровное, безукоризненно белое сияние, словно его подсвечивало невидимое облако — и всё это в тон прохладно-молочной коже рук и лица.       Юджи с горечью подумал: как жаль будет покидать медкрыло, он ведь только настроился на отдых. Ещё этот Мегуми…       Что-то было в нём такое, необъяснимо притягательное, а они ведь толком даже не поговорили, не познакомились нормально… Так, короткая беседа за ужином, который в медкорпус принесли заботливые повара, уже наслышанные, что «вожатый из десятого получил то ли сотрясение, то ли солнечный удар».       — Ты давно тут работаешь? — поинтересовался Юджи, накалывая на вилку кусок рыбной котлеты. — Ну, в плане, каждый год приезжаешь на лето?       — Нет. Это первая смена, — лаконично ответил Мегуми. Его голос, напоенный спокойствием, плыл в нежном, утопающем в летнем вечере воздухе, полном ароматов сирени и нагретой травы. — Я на врача учусь, но пока диплома нет — это так, подработка. А ты?       — Тоже. В плане… тоже подработка.       — Как ты чувствуешь себя, кстати? — заботливо поинтересовался Мегуми. — Лучше?       Вспыхивающие искорки побежали по шее, наполняя лёгкие волнением и теплом. Юджи кивнул с опозданием, вновь заворожённый движением длинных чёрных, как сажа, ресниц и тонких, слабо подрагивающих век. Мегуми так внимательно смотрел, будто мог видеть куда дальше, чем положено человеку. Так внимательно, что Юджи невольно проникался — как-то совершенно по-особенному.       Резко захотелось узнать, есть ли у Мегуми кто-нибудь, влюблён ли он, встречается ли с парнем или девушкой? Почему-то сразу же подумалось — человек с таким красивым лицом никогда не произнесёт слов любви. И тут же стало горько — самому Юджи вряд ли суждено побывать на месте Мегуми, хоть когда-нибудь. Но узнать о нём больше хотелось неимоверно.       А сейчас…       — Ну ладно, — выдохнул Юджи и поднялся с койки. — Не так сильно я головой ударился, чтобы оставлять вас на произвол судьбы.       — Всё-таки возвращаешься в отряд? — Вопрос Мегуми разрезал воздух, как ледяной скальпель — аж в голове стало тихо и пусто. На безукоризненно ровном лбу залегла тонкая складка, но моментально исчезла.       Малышня, радостно заголосившая было, притихла.       — Да. — Юджи виновато улыбнулся. — Вроде ничего серьёзного ведь, я правильно понял? Если я за ними не прослежу, покалечатся же в этом недострое…       Мегуми слегка нахмурился.       — Что, совсем некому помочь?       — Не-а. Кого я попрошу, все своими отрядами заняты…       — Ясно. Ну если почувствуешь себя плохо, возвращайся.       — Хорошо, — пробормотал Юджи и смущённо махнул рукой. — Спасибо тебе, кстати. Ладно, десятый, пойдёмте в корпус.       Дети, перекрикивая друг друга, радостно высыпали в коридор, а оттуда — прямиком на свежий, подёрнутый вечерней прохладой воздух. Выходя следом, Юджи с невесомым, неясной природы сожалением проводил фигуру Мегуми взглядом, но вскоре лёгкий мандраж забылся: лучше сосредоточиться на поиске двух малолеток, пока те не натворили дел.

***

      — Эти подростки меня доконают… — прошептал Юджи, шаря по шкафам в поисках хоть какого-нибудь, пусть самого захудалого фонаря с работающими батарейками.       — Они не подростки ещё. С чего ты взял, что они туда действительно пошли? — спросила Нобара, задумчиво закидывая в рот арахис.       — Ты видишь их в корпусе?       — Нет, но это же дети! Они постоянно сочиняют всякую ерунду, если бы туда кто-то пошёл, весь лагерь уже стоял бы на ушах.       — Всё-то ты знаешь…       — Знаю… да что ты там шаришься? Функция фонарик на телефоне тебе на что?       — А если сядет?       — Так ты телефон заряди, балбес!       — Некогда уже, — мотнул головой Юджи. — Ладно, без него пойду… Всё. Ты жди сиди, если до девяти не вернутся, иди к старшему вожатому или директору.       — Вот ты… гуляют они просто где-то. — Нобара дёрнула плечами, но уже как-то неуверенно. Даже пакетик с орешками отложила. — Может, сидят сейчас у другого отряда. Не паникуй раньше времени, если на второй полдник не прибегут — поищем.       Юджи ничего не ответил и вышел из корпуса.       Вечер таял, как невысказанное признание, превращался в густой лиловый бархат. Пустые глазницы законсервированного недостроя на периферии лагеря зияли чёрными провалами, и сам он терялся в громаде елей и деревьев, ощетинившийся, тёмный и покинутый. Желудок неприятно крутило от волнения — и что детям так нравится в этих заброшках?..       У самого входа, заросшего травой и мхом, раскрытого, как беззубый рот старика, Юджи огляделся. Земля вокруг была усыпана мелким строительным мусором, щебёнкой и легко узнаваемыми в темноте пустыми пачками от чипсов, конфет и пластиковыми бутылками газировки. Вряд ли бы дети сюда пошли, точно испугались бы, но чем чёрт не шутит…       Юджи врубил фонарик на телефоне. Заряд показывал, что процентов там на мели.       — Сасаки! — позвал он в безликую пустоту. — Игучи!       Эхо пробежало по стенам и сгинуло в дрожащем сумраке. И тогда Юджи сделал шаг.       Бродить в темноте по пустым коридорам, постоянно спотыкаясь обо что-то, вглядываясь в зыбкие тени и поднимая ворохи старой пыли и бетонной крошки, оказалось непросто. Пол, местами деревянный, скрипел и угрожающе прогибался при каждом шаге. Один раз Юджи чуть не наступил на моток колючей проволоки, змеёй свернувшейся прямо на проходе, — чудом не порвал джинсы, а в одной из комнат его желудок провернул кульбит — кто-то окропил стену бордовой краской, напоминающей кровь.       — Сасаки, — вновь позвал он. — Игучи!       В ответ — гулкая тишина.       Неожиданно где-то в глубине коридора зашелестело. Юджи прислушался. Может, дети просто затаились и решили потихоньку сбежать, чтобы их не поймали и не наказали?       Как назло — стоило направить туда фонарик, телефон издал булькающий звук и стух. На пол обрушился непроницаемый мрак. Игнорируя основательно вспотевшие ладони и футболку, прилипшую к взмокшей от волнения спине, Юджи осторожно двинулся вперёд, ощущая, как в груди зарождается тревога, словно грядёт что-то неизбежное…       Он вывернул в коридор и едва не ахнул — на него двигалась неясная высокая тень, луч света фонарика метался по стенам, бил прямо в глаза…       — Юджи? — серьёзно спросил уже знакомый голос, и телефон с фонариком моментально опустился.       Сердце нежно ёкнуло от вопросительно и мягко растянутой гласной в собственном имени.       — Мегуми? — Юджи потёр глаза, теперь уже вглядываясь в узнаваемые черты, проступавшие сквозь мрак изумительно и чётко. Мегуми был без медицинского халата, в простой белой футболке — она тихо и ровно светилась в темноте, словно призрак. — Ты почему здесь?..       — Ты же сказал, что помочь некому. Это ведь дети, мы тут все за них отвечаем, — вполголоса объяснил Мегуми — так, словно объяснял несмышлёному малышу, почему небо голубое. Что-то внутри Юджи разочарованно оборвалось, словно он ожидал другого ответа. — Ты уже кого-нибудь нашёл?       — Не-а. Может, они и не здесь вовсе…       — Пойдём ещё посмотрим.       Весь путь, что они прошли, освещая телефоном Мегуми и обшаривая едва ли не каждый угол, Юджи пытался справиться с сердцем, которое то подпрыгивало, то, вздрагивая, частило резкими толчками.       Быстро стало ясно — здесь никого не было, кроме, разве что, каких-то паучков и яростно щебечущего птичьего гнезда, но Юджи хотелось тянуть время, он предлагал посмотреть ещё, и Мегуми совсем не возражал. Иногда они случайно соприкасались плечами или локтями — каждое такое касание останавливало у Юджи дыхание, и он безбожно отставал.       — Кажется, мы тут всё посмотрели, — заключил Мегуми.       Они остановились в одной из самых освещённых комнат. В квадрате окна отпечатком пенной волны повис молодой месяц, обводя радужку глаз Мегуми серебряным ободом — море, окольцованное молочной дымкой. Юджи невольно залюбовался и очнулся только тогда, когда понял, как странно выглядит их затянувшееся молчание.       — Может, они уже в корпус вернулись, — поторопился согласиться он. — Пойдём?       — Голова не болит? — снова спросил Мегуми, и Юджи с трудом сдержал улыбку. Приятно, блин, когда о тебе так волнуются!       — Да всё отлично, — заверил он. — О, это выход уже, что ли?       Обратная дорога заняла куда меньше времени. Они разошлись спустя каких-то три или четыре минуты: Мегуми махнул на прощание, пожелал удачи и скрылся в по-летнему стрекочущей бархатной темноте. Юджи ещё с минуту пытался успокоить сердце и дыхание, так некстати терявшие покой от одного вида белеющей стройной спины.       К корпусу он добрался в растрёпанных чувствах, но разобраться, что именно с ним происходит, не дала Нобара:       — Ты там чё, сдурел? — рассерженной кошкой зашипела она прямо с порога и сурово упёрла руки в бока. — Это ты в недострое фонарём светил?       — Не я, то есть я, но, — осоловело сказал Юджи, — со мной медбрат был… А что? Нашлись Сасаки и Игучи?       — Нашлись. Я же говорила, — отрезала Нобара. — Иди теперь, успокаивай весь отряд, что это вы там ходили, а не девочка со свечкой! Они там чуть с ума сошли!       Юджи едва не взвыл. Ночь ему, очевидно, предстояла незабываемая.