Летний лагерь: «Голубые ели»

      — Мегуми.       — Что?       Юджи подплыл ближе, движением рук разбивая солнечно-дымное мерцание на глади воды. На бледное лицо и обнажённые плечи Мегуми опрокидывалась пасмурная тень пышущего густотой леса; на лоб проливался притушено-зелёный, щёки и подбородок подсвечивались белым от блеска воды. Тёмные растрёпанные волосы поймали солнечный блик и пару хрусталиков капель. Послеливневый воздух насквозь пропитался запахом влажной коры и свежести, открывал второе дыхание.       — Иди сюда. — Руки Юджи осторожно сомкнулись вокруг плеч Мегуми, губы сами потянулись за поцелуем.       Прохладное лесное озеро, скрытое в паре километров от лагеря, обратилось в оазис жизни в жаркий тридцатиградусный день. Юджи тяжело принял тот факт, что вожатым уходить из лагеря строго запрещено, но отыскать лишнюю минуту, пока у десятилеток тихий час, всё равно исхитрялся. Вдобавок — пользовался этим, чтобы утянуть с собой Мегуми.       Удавалось, правда, редко: пациенты таскались в медпункт круглосуточно буквально по любому поводу — то за пластырями от мозолей, то за мазью от ссадин, то за таблетками от головной боли, то ещё за чем-нибудь… Риск получить выговор за отсутствие на рабочем месте был для Мегуми слишком велик, но как бы Юджи не изворачивался, выдумывая разные способы увидеться, встречались они только в медкрыле. И то, стоило им только уединиться, — в дверь обязательно кто-нибудь долбил по очередному жизненно важному вопросу, например, за срочной надобностью какой-нибудь хрени от комаров.       Так продолжалось почти две недели до этого дня, поэтому сегодняшний украденный у времени час, позволивший выбраться за пределы лагеря, воспринимался Юджи едва ли не как подарок судьбы.       — Сколько у нас времени? — прервав поцелуй, спросил Мегуми.       — Не знаю… Час? — задал Юджи риторический вопрос и добавил: — Бесит уже шарахаться по кустам, блин… Как будто нам по пятнадцать и мы от родителей сигареты прячем.       Мегуми фыркнул. Юджи ощущал животом и грудью его тело, отчего под кожей вспыхивали и гасли колючие разряды. Маленькая волна, вызванная движением его ладони, облизала плечи, разбила белый круг солнца, отпечатавшийся отражением на воде.       Случается же, отстранённо подумал он. Просыпаешься однажды самым обыкновенным утром и понимаешь, что тень впадинки на шее, почти незаметная улыбка, убегающая в маленькие ямочки, теперь важнее всего на свете… И то, что раньше было отдельным человеком, отдельным от него составом костей и мышц, тканями, нашитыми на скелет, индивидом с собственным интеллектом, душой и разумом, с желаниями и мыслями, набором уникальных пристрастий, привычек и взглядов, — всё это прошло по касательной, затронуло душу, и даже это крошечное движение навсегда изменило состав тела, поменяло клетки и кровь, превратило его в Юджи-который-целовал-Мегуми, в Юджи-который-обнимал-Мегуми, в Юджи-который-влюбился за какое-то смешное количество дней, головокружительно и нерасторжимо.       До самого последнего дня он будет не просто Юджи-Юджи, а Юджи-и-чуть-чуть-Мегуми. Ни день, ни месяц, ни год, ни десять, ни много-много лет этого не изменят. И даже если они когда-нибудь расстанутся — слушать музыку, читать книги, листать ленту новостей, радоваться, злиться, творить, любить, страдать всё это время будет новый Юджи. Юджи, который был с Мегуми. Удивительное и страшное знание.       — А чего ты хочешь, — неожиданно произнёс Мегуми, вырвав Юджи из размышлений. — Это летний лагерь. Строго говоря, работа. Не подразумевалось, что мы можем надолго уходить.       — Да знаю, — нехотя протянул Юджи. — Но кого это волнует? Годжо? Очень сомневаюсь.       Мегуми снова умолк. Озабоченно сошлись на переносице аккуратные брови, синий взгляд затянула туманная дымка, будто он заглянул внутрь себя, что-то припоминая.       — Есть у меня одна мысль, — произнёс он медленно.

***

      — Нас не хватятся? — Юджи тяжело дышал после небольшого подъёма по пригорку. Лёгкие горели, словно он вдохнул раскалённого песка, солнце проливало на голову растопленное олово.       Плечи и руки, остывшие в озере, снова нагрелись и покраснели. Юджи мысленно взмолился, чтобы завтра это превратилось в загар, а не в предвестник болезненных ночей, где он не сможет прикоснуться кожей к подушке или простыне без мученического стона.       — Хватятся, — подтвердил Мегуми. — Но как-то поздно уже об этом переживать.       Юджи вынул из кармана длинных шорт телефон.       — Я напишу Годжо, что мы ушли на пляж, — сказал он, торопливо настукивая по экрану. — Скажем потом, что заблудились…       — Смотри, — отвлёк его Мегуми.       Юджи поднял взгляд. В тени деревьев, укрытый хамелеоновой тенью листьев, показался угол какого-то строения, один в один похожего на корпуса, в которых жили отряды, но куда меньше — словно кто-то обрубил его четвёртую часть.       — Мы что, с другой стороны лагеря? — догадался Юджи, оглядываясь по сторонам. Невдалеке, над верхушками елей, выглядывал угол знакомой крыши. — А там случайно не кусок столовой торчит?       — Он самый, — подтвердил Мегуми, ступая на порог и дёргая запертую ручку. — Это бывшая хозпостройка. Планировалось использовать его как ещё один домик для медперсонала, когда тут откроют верёвочный парк, но неизвестно, успеют ли к следующей смене. Плюс, я сейчас работаю один, так что… Погоди.       Он поднялся на носки и неожиданно ловким движением подцепил пальцем форточку ближайшего окна, старого, в деревянной раме. Слабые петли протяжно скрипнули, та легко поддалась напору и отворилась.       — Помоги-ка, — попросил Мегуми.       Юджи, как в тумане, послушно кивнул. Встал рядом, притянул к себе узкие бёдра, подхватил на руки и прижался щекой к нагретой солнцем и сердцем ткани футболки, обтянувшей узкую грудь.       — Нормально тебе? — послышалось сверху. Острые колени обхватили бока. — Не тяжело?       — Как мешок картошки, — отозвался Юджи. — Ты же не в форточку собрался лезть, врач-лихач?       Мегуми не ответил — потянулся, выгнулся всем гибким телом; между поясом джинсов и футболкой показалась широкая полоска белой кожи живота, разлинованная красивым рельефом мышц. Давление на руки усилилось. Металлически щёлкнул шпингалет, взвизгнула древесина и распахнулась длинная боковая створка. Снова скрип, разочарованный вздох…       — Вторая часть приварена, что ли… — Мегуми оценивающе оглядел Юджи сверху. — Держи меня. Держишь? Я сейчас заберусь и открою тебе изнутри.       — Ты не пролезешь, — засомневался Юджи, глядя на узкий прямоугольник проёма. — Щель для кошки. Задница пройдёт, плечи застрянут.       — Да пролезу.       Давление исчезло, и в руках спружинила вибрирующая лёгкость, превратив их в резиновые. Каким-то чудом Мегуми всё же втиснулся в пролом и исчез внутри.       Дверь распахнулась спустя несколько томительных минут.       — Как в медпункте, — прокомментировал Мегуми, отходя в сторону и пропуская внутрь Юджи. — Только спиртом и хлоркой не воняет.       Юджи легко с ним согласился: пространство, разрезанное на две половины, устланное дубовым паркетом и обклеенное старыми обоями с узорами какой-то растительности, пахло пылью и солнцем. На деревянный пол сквозь узорчатые занавески просачивались солнечные зайчики; кушетка, кресло и один единственный диван в соседней комнате пестрили обёрнутые в хлопковые цветочные наволочки.       — Как на бабушкиной даче, — нервно усмехнулся Юджи, поймав ускользающую ассоциацию.       — Тут везде так.       Юджи повернулся, чтобы пошутить в ответ, но смолк раньше, чем успел открыть рот. Мегуми смотрел на него — внимательно и красноречиво, и в этой тишине вдруг стал невероятно, неправдоподобно красив — вызолоченный солнцем, тёплый и резко повзрослевший.       Юджи со споткнувшимся посреди глотки дыханием всё моментально понял — и зачем они сюда шли, и почему собираются опоздать. Не выдержал молчания: шагнул вперёд и припал к отзывчивым губам, к рукам, опоясавшим талию и спину, к телу, в оцепление которого моментально попал. Показалось: всё, что он успел, это закрыть и вновь открыть глаза, чтобы обнаружить в своей руке ладонь Мегуми, утягивающую его на диван.       Забилась внутри туманная радость напополам с тревогой, сладкая дымка наплыла на глаза. Юджи, придавленный весом Мегуми, лёг на спину, глядя на склонённое красивое лицо, по которому прокатились узорчато-кипенная тень тюлевой пелерины и тонкие солнечные полоски, пересекающие медленное падение ресниц и синюю радужку, превращённую в кипящий малахит.       Сквозь кожу Мегуми, минуя два слоя ткани, в Юджи вливался жар; этот же жар камнем прокатывался вниз живота. Мегуми склонился ниже — то припадая к шее, к губам, языком проникая в рот, то гладил обнажённую грудь под футболкой. Только и оставалось изгибаться навстречу, послушно подчиняясь ласке рук, сжимающих раскрытые навстречу бёдра, и движениям языка, оставляющим прохладный влажный след у впадинок под рёбрами.       Юджи изнывал, покорённый волной желания; извернулся, не в силах терпеть, обхватив рукой расслабленные плечи, потёрся ширинкой о тёплое бедро, положил ладонь на тёмный затылок:       — Мегуми…       Договаривать не пришлось. Коротко и понимающе сверкнул глубоководный взгляд, и кончики пальцев заскользили по дрогнувшему животу. Согрев дыханием кожу над поясом, Мегуми потянул зубами тугую молнию шорт, опустил лицо и обхватил губами ноющий от возбуждения член.       Юджи застонал, запрокинув назад голову. Изматывающей лаской обернулись шелковистая влажность рта и скользящие по головке уверенные движения языка. В висках вспухал и опадал ком сердца, и Юджи, захлёбываясь от наслаждения, думал: закончится смена, пройдут дни, недели и месяцы, на лагерь обрушатся ливни и смоют отпечатки их кроссовок, туманы обнимут землю, с тела сотрутся касания чутких пальцев, утихнет желание, рассыплется в пыль солнечный свет, а память — останется. Этот день — останется. Главное, что Мегуми рядом, дышит тихо, оставляет на теле нестираемые следы, которые не способно уничтожить время.       Словно ища доказательство, Юджи протянул руку, тронув тушёвку тёмных висков, непослушный каскад чёлки, выхватил из сладкого морока штрихи изогнутых ресниц и едва не задохнулся от нахлынувших ощущений: страсть, помноженная на нежность, закрутила внизу живота тугую спираль. Удовольствие было таким острым, что темнело в глазах, и, ведомый лаской рта, Юджи прострелила крепкая и удивительная волна оргазма.       Он запомнил: был миг, когда дыхание вырывалось из горла гостями. Был миг, когда к боку вернулось и прижалось неравнодушное тепло. А в следующий Юджи уже встречал губами порывистый поцелуй и давлением колена вынуждал Мегуми развести ноги. Проникал ладонью под пояс его шорт и ещё долго ловил оттенки сложного удовольствия на его лице, крошечные солнечные блики, вспыхивающие на кончиках вздрагивающих ресниц, пока не довёл его до исступления, пока они оба, обессиленные, окончательно не повалились на диван и пока не стихло в нагретом воздухе сорванное дыхание.       — Нас, наверное, потеряли, — сказал Юджи, когда в разум вернулась способность внятно мыслить.       — Не уволят же посреди смены.       — Да даже если уволят… — Юджи выдохнул. — Конец света, что ли… Вернусь в город, устроюсь на работу.       Мегуми молча перевёл взгляд на квадрат окна. Его рука, лежащая поперёк груди Юджи, ослабла и будто бы стала легче. Под глаза набежала тень.       Юджи закусил губу, предчувствуя китовый вес разговора, который ни один из них ещё не заводил. Этот вопрос он для себя решил сразу, узнав в один из дней, что Мегуми из того же города, что и он, и больше эту тему не поднимал. Если у них получится… Если им так хорошо вместе, почему бы не… И как на этом отрезке метр на метр они раньше не встретились?..       — А ты? — осторожно спросил Юджи. — Тоже вернёшься?       — Смысл туда возвращаться. — Мегуми дёрнул плечом. — Учусь-то я в другом месте.       — Где?       Мегуми назвал город. Сердце Юджи перевернулось, больно шлёпнулось в рёбра. Показалось, что в комнату ворвалась метель, заледенила тело. Так далеко…       — Сколько тебе ещё учиться?       Мегуми поднял на него долгий и отчего-то недоверчивый взгляд.       — Нет, Юджи, давай без этого.       — Без чего?       — Без пустых обещаний, — пояснил он, — где ты говоришь, что обязательно приедешь, или будешь приезжать и всё в этом духе.       — Так приеду же… — неуверенно проронил Юджи.       Мегуми ничего не сказал и вновь отвернулся. Сил разгадывать, о чём он думает сейчас, не осталось. Когда сам не понимаешь, что чувствуешь, тяжело пытаться выяснить, что у другого на душе.       Ну и пусть пока так, решил Юджи, пока они здесь, пока будущее не наступает на пятки стремительно летящего лета. Пусть Мегуми думает о своём, окружённый абрикосовым светом полуденного солнца и золотой пыльцой, витающей в полосках лучей, пока можно лениво перебирать его жёсткие волосы и пока его тёплая тяжесть придавливает к дивану…       — Давай собираться, — разбил момент Мегуми. — Иначе действительно будут проблемы.