Летний лагерь: «Голубые ели»

      Ласковый солнечный вечер, нагретая кора, запах травы, дремотный аромат цветов, пыль волейбольной площадки, крики детей и… сквозь шум, сквозь всё лишнее и неважное, — он.       Юджи накрыл ладонью глаза и перекатился на другой бок.       Или нет, не так.       Набежавшая, как родниковый ручей, прохлада ночи, горько-сладкий след вереска в воздухе, птичий шелест ветра в верхушках елей и снова — он…       Закусив губу и глядя в тёмный квадрат окна, Юджи пытался успокоить воображение. Лопасть старого фонаря, похожая на эскимо, роняла тонкие золотистые нити света, сквозь которые, словно запертые в лабиринте, метались ночные бабочки. Роща свиристела многоголосой трелью сверчков. Корпус десятого отряда видел уже десятый сон.       Один Юджи никак не мог сомкнуть глаз.       После поездки на пляж прошло всего пара дней, а Юджи казалось — время с того момента полилось, как бесконечный дождь, и не было ему ни конца, ни края.       Мегуми он решил избегать — и сам себя корил за дурацкое, располовиненное решение, где с одной стороны хотелось плюнуть на всё и попробовать с ним хоть что-то, а с другой — маячило множество, просто бесконечное множество разных «но». Эти «но» ворочались в кишках, словно заржавелые гвозди.       С Юджи случались разные влюблённости — и в девушек, и в парней, но чтобы вот так, сразу, в человека, которого он не знает толком, с кем дольше пятнадцати минут не разговаривал даже — такое происходило впервые. Это в пятнадцать лет легко — только познакомились и через десять минут уже можно целоваться, а тут… В двадцать три года это как-то несерьёзно совсем.       Юджи сжался под лёгким одеялом в комок.       С другой стороны, подай Мегуми хоть какой-то знак, покажи, что есть шанс на взаимность, был бы совершенно другой разговор. К парню подкатить — это ж не к девушке… По опыту Юджи реакция могла быть совершенно непредсказуемой. Кто-то пугался, кто-то с кулаками лез, а кто-то шарахался, как от больного чумой, крутил у виска пальцем и советовал больше не приближаться.       Юджи соврал, если бы сказал, что это небольно. Больно, ещё как больно. Каждый раз приходилось давить в груди гадкое ощущение, будто напоили грязной водой из-под половой тряпки. Каждый раз — пестовать шрамы на сердце, пробовать разные способы убедить себя, что отказ — это не конец света. Это не он неправильный такой родился — любовь вообще по определению не может быть неправильна — просто мир такой. Не фильм, не книга, не дорама и не сериал, где все в конце вульгарно счастливы и играют свадьбу, а мир и жизнь — где формула «добро побеждает зло» претворяется в жизнь только руками человека.       Но если откажет Мегуми…       Стоило об этом подумать, в Юджи что-то болезненно умирало, предупреждая: этот отказ обойдётся сердцу страданиями по двойному тарифу. Думалось: ещё и лагерь этот, где повсюду любопытные глаза и уши, от которых не так-то просто спрятаться. Стоит потом Мегуми только пожаловаться на неадекватное внимание коллеги — и всё, уволят Юджи с позором, ещё и в извращенцы запишут…       Сон отказывался приходить. Месяц за окном молча проливал свет на лиственную бахрому, исчезая за вуалью облаков, оставлял после себя лишь смутное напоминание и вновь выплывал на небо.       Юджи коротко вздохнул и не выдержал. Встал с постели, натянул джинсы, набросил футболку, влез в кроссовки… Тихонько выбрался в коридор и — прочь, прочь из корпуса! — в густо-синюю тишь, сонную глушь, подальше ото всех, чтобы обдумать, успокоить голову, привести мысли в порядок.       Остывший воздух втёк в лёгкие, ночь ласково взяла за руку. Юджи шагнул в сумрак, запятнанный редкими жёлтыми следами фонарей, и пошёл — мимо разлапистых голубых елей, облицованной старым мрамором столовой, откуда даже в ночи пахло варёным молоком и супом с фрикадельками, мимо низеньких корпусов с потухшими окнами, мимо пустынного волейбольного поля…        Вдали, во мраке, немного мутном и припылённом от многодневной жары, совиным глазом мигнул тёплый оранжевый свет. Юджи прищурился. Медкорпус? Выходит, не один он не спит сегодняшней ночью?..       Странная смесь из затаённого любопытства, щекотливого предчувствия и надежды толкнула в спину. Далёкий свет подцепил Юджи на крючок и потянул за золотую нить — вперёд, прямо к стенам медкрыла. Непослушные ноги понесли сквозь темноту и страх, сквозь незнание и мрак.       У двери Юджи неуверенно занёс кулак. А что, если Мегуми там не один, а с пациентом? Что, если это вовсе не он, а врач? Что он скажет им? Что гулял в ночи — сколько там, кстати, второй час ночи?.. — и решил заглянуть?       Или — ладно, хорошо, — предположим, Мегуми там один. Не будет ли он, Юджи, выглядеть как натуральный маньяк в таком случае? Насколько вообще нормально заходить без повода в гости глубокой ночью?!..       Задумчиво нарезая круги возле двери, то и дело задевая плечом похожие на облачка сахарной ваты пучки сирени и придумывая достаточно веский повод, с которым логичнее всего обратиться за помощью во время, переваливающее за все границы приличий, Юджи не сразу заметил, как землю расчертила оранжевая полоска света.       — Кто здесь? — послышался обеспокоенный голос, и Юджи одновременно и с облегчением, и со страхом узнал в его владельце Мегуми.       Что теперь делать? Не убегать же, как дурак?..       — Это я.       Юджи вышел на свет.       Лицо Мегуми озарило удивление — длинные ресницы вспорхнули пару раз, как бархатные крылья бабочки, — которое быстро сменилось узнаванием.       — Ты чего тут так поздно? — Его голос смягчился. — Болит что-то?       Юджи неосознанно тронул область солнечного сплетения, но тут же спрятал руку, смущённый порывом.       — Да… нет, ничего, — решил не врать он. — Не спится, гулял. Увидел, что у тебя свет горит. Дай, думаю, зайду, может…       Мегуми вынул из кармана широких домашних брюк телефон, разблокировал экран.       — Поздновато ты гуляешь.       Юджи прикусил изнутри щёку, мысленно досчитал до трёх и выстрелил:       — Хочешь со мной?       Целую вечность на лице Мегуми висело задумчивое выражение, целую вечность он молчал, прежде чем окинуть оценивающим взглядом фиолетово-синюю темноту и наконец ответить:       — Почему бы и нет.       Груди коснулось нежное, обволакивающее чувство, словно кто-то прильнул ладонью к рёбрам, заново запуская сердце, и Юджи с облегчением перевёл дыхание.       Сквозь дыру в заборе за корпусом лесной мир казался бескрайним и тёмным — тёк серебристый свет звёзд, на востоке тлели края небосвода: несмелым пурпурно-малиновым ароматом возвещало неблизкий рассвет солнце, прогоняя короткоюбочную летнюю ночь.       Юджи огляделся. Непролазную темноту леса наполняли волнующие кровь секреты и тайны, прохладный ветерок и живые шорохи. Рядом нетвёрдо ступал Мегуми — Юджи видел обведённые серебряным карандашом контуры его тела, кожей чувствовал исходящее от него тепло.       — Что ты хотел мне здесь показать?       — Не здесь, дальше, — подбодрил Юджи и слегка смутился. — Ну, не то чтобы прям показать…       — Ты меня что, в чащу тащишь?       — Да тут недалеко.       Юджи ощутил в воздухе дрогнувшее дыхание и колебания взволнованного сердца, угадал невысказанную сложность. Робко протянул руку и встретил другую руку — прохладную, гладкую, готовую пойти вместе с ним в обугленный мрак, и на миг потерял дыхание.       Шелестящее эхо вторило их осторожным шагам, неотступно следовало по пятам: ползло между кустов и деревьев, шелестом разносясь по лесу. Казалось, из темноты за ними наблюдали невидимые глаза.       — Надеюсь, мы не выйдем отсюда с полными карманами клещей, — негромко высказал надежду Мегуми.       — Да нет тут никого. — Юджи попытался скрыть нервозность за улыбкой, сжимая ладонь Мегуми в своей, как какое-то сокровище. — Только мы. И всё.       Над их головами, окружённое вспухшими кронами обросших мхом деревьев, обнажилось расшитое узорами созвездий небесное полотно. Выплыл месяц, осветив печальным светом крошечную полянку, облюбованную Юджи, припудрил лесной абрис жемчужной крошкой и украсил лунным снегом мелкие белые цветы.       — Вот, — сказал Юджи. — Хожу сюда иногда, когда дети надоедают… Тут тихо и вообще, как будто в…       Юджи хотел добавить «в сказке», на худой конец «в фильме», но смущение пригнало кровь к щекам, заморозило язык: что, если не примут, не оценят? Что, если Мегуми это всё — неинтересно?.. Юджи закусил губу, думая, как несколько дней подряд ходил сюда, вглядывался в рассыпанные по веточкам распахнутые снежинки цветов, закрывал веки… Воображал, как совсем рядом возникают два синих океана. Позади — детский смех, апельсины как шарики и сказочный скрип качелей родом из детства. Всем этим хотелось поделиться — отломить кусочек от сердца, сказать: держи, это тебе.       Лишь бы у этого моря не оказался слишком мелкий посол…       — Жасмин, — задумчиво произнёс Мегуми, потревожив пальцами веточку, усыпанную соцветиями. — Редко в наших краях цветёт.       — А я думал — яблоня, — весь обратившись в волнение, шепнул Юджи.       — Нет, там другие…       Мегуми не договорил — умолк, безошибочно ощутив что-то в воздухе, и медленно повернулся. Небо завалилось набок, росяные брызги соскользнули из цветочных чашечек, как искристая россыпь бусин, пролились на шею и руки, и Юджи перестал слышать звуки.       Он протянул ладони и уложил их на тёплые плечи. Совсем близко сверкнули внимательные и ласковые глаза, тёмное кружево ресниц упало на скулы, и губ коснулось ответное тепло.       — А я там, на море, решил — ты против… — шепнул Юджи.       — Если наедине, то не против.       Дыхание прокатилось вниз по щеке, и места для слов не осталось. Зацвели поцелуи, заскользили по губам, лицу, срываясь к шее, — летней нежностью, тихим пением сверчков, июньской, юной и несмелой страстью. Юджи забылся, растворился в Мегуми — слился с движениями языка, с прикосновениями горячих ладоней к коже, с оглушительным эхом сказанных шёпотом слов.       Лес шумел, тьма баюкала в объятиях. Сознание сцепилось на двоих, и до тех пор, пока небо не пропитал персиковый нежный цвет, до тех пор, пока не вспыхнул притушенный лиственной зеленью первый луч солнца, Юджи не отпускал Мегуми, а Мегуми не отпускал Юджи.