Из осколков прошлого состоит наше счастье

      — И как моему Величеству это понимать?       Клод встретил нас с леденящим душу гостеприимством: холодный взгляд его топазовых глаз, гнетущая аура, которая тяжёлым облаком висела в воздухе, долетая даже до дверного проёма, где мы стояли, и равнодушный голос, от которого когда-то у меня по спине бежали мурашки, а теперь он казался почти обыденным.       — Ваше Величество, по дороге мы наткнулись на герцога Альфиуса и маркиза Фаррелла. Герцог Альфиус предлагал принцессам обратить внимание на его сына в качестве их компаньона, — доложил незамедлительно Феликс.       — Он снова залаял об этой чепухе?       Воздух в комнате, казалось, сгустился, температура резко упала, как будто в помещении внезапно разразилась зимняя буря. Ого, Клод действительно зол! Но долго это не продлилось и в следующую секунду в комнате мгновенно потеплело, ледяной холод сменился уютным теплом.       — Если он еще раз с вами заговорит на эту тему — игнорируйте его. А лучше сразу посылайте куда подальше.       Клод либо разрешил, либо приказал это сделать. К сожалению, он не уточнил, куда именно отправить мистера Снежка. Моя фантазия тут же заработала на полную мощность, рисуя самые разнообразные варианты: в клетку с голодными медведями, прямо в жерло вулкана или вычесывать густую шерсть Черныша.       На губах императора появилась кривая ухмылка. У меня такое чувство, что чья-то белокурая голова вот-вот полетит с плеч.       — Хорошо, папа!       Я же просто угукнула в ответ. Не хотелось больше тратить слова на герцога. Думаю, что все собравшиеся солидарны со мной.       Феликс мягко опустил нас на пол. Атанасия тут же понеслась к Клоду и запрыгнула на диван в ожидании, когда принесут ее любимые сладости. Она даже в нетерпении качала ножками. Пожалуй, это была единственная известная мне причина, по которой она искала общества Клода чаще, чем обычно. Лилиан случайно стала свидетельницей набега Ати на кладовую. Маленькая сладкоежка, пойманная за воровством шоколада — для себя и для Черныша — была жестоко наказана. Неделя без сладкого! Для Ати сладкое сродни наркотикам, определенную дозу которых она обязана потреблять каждый день. Лилиан заперла кладовку на ключ, который хранила как зеницу ока. Сестра неоднократно пыталась подкупить меня, прося приготовить что-нибудь вкусненькое, но безуспешно. Кухня стала для меня запретной зоной, охраняемой бдительным оком Лилиан. Если меня и пускали, то только под строгим надзором, и приготовление всего, даже отдалённо напоминающего сладости, было категорически запрещено. Гретти пыталась нам помочь, когда увидела наши несчастные лица, но переубедить проще танк развернуться обратно, чем Лили в ее твердом решении ограничить Ати в сладком.       — И вот ты приходишь ко мне во дворец, как к себе домой, — равнодушно произнес Клод, откинувшись поудобнее на диване. Его тон был настолько ленивым, что казалось, будто даже воздух вокруг него провисает от безразличия.       Ага, конечно, как к себе домой. Скорее уж в ресторан, где подают бесплатную еду с барской руки.       — Папа, Ати и Лизи пришли!       Атанасия соскочила со своего места, видимо, устав ждать, когда Клод соизволит приказать принести сладости, и подбежала к императору. Он лениво махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Ати была наделена потрясающим упорством. Она положила свои маленькие ручки ему на ноги и лучезарно улыбнулась.       — Ати и Лизи во-о-от так скучали по папе, поэтому и пришли!       Пф, спешу и падаю скучать по нему. Я села на диван напротив Клода и наблюдала за этим спектаклем.       — Раннее утро, а уже так шумно, — недовольно пробормотал этот овощ. Кажется, сегодня он тоже плохо спал ночью. Круги под глазами были больше обычного.       Клод цыкнул, когда понял, что от Ати не избавиться.       — Феликс.       — Да, Ваше Величество. Я позову служанок.       Феликс ответил так, будто знал, что Клод ему прикажет. Привык, что еще сказать. Атанасия мгновенно превратилась в довольно виляющего хвостом щеночка, когда увидела, что ей несут ее вкусняшки. Ах, какая трогательная сцена воссоединения Ати и десертов! Сестра чуть ли не пускала на них слюнки.       — Кажется, ты сладостям радуешься больше, чем мне, — заметил Клод, внимательно следивший за реакцией Ати.       Упс, сестричка, промах с твоей стороны. В его голосе не было строгости, в нем звучала усталая, но все же ирония.       — Они куда вкуснее, если кушать их в компании папы и Лизи, — промямлила малышка в своё оправдание, неловко хихикнув, и тут же отправила в рот кусочек пирожного. И сразу же стала такой счастливой. Будь у неё хвост, я уверена, он бы сейчас вилял с такой силой, что меня бы сдуло из комнаты.       Даже Клод улыбнулся — едва заметно, но всё же улыбнулся!       На столе, помимо сладостей, были фрукты и пара тарелок с салатом. Естественно, я первым делом потянулась к салату. Как-то раз при очередной встречи с Клодом я заметила стоящий на углу стола салатик и решила попробовать. Мне настолько понравился он, что не сдержала восторженного «Вау!» — и предложила его попробовать Ати. Хотя в тот момент она ела шоколадный торт, увидев мой восторженный взгляд, она согласилась. Ей тоже понравилось, но если бы Ати пришлось выбирать между сладостями и салатом, сладости, несомненно, победили бы в глазах сестры. Клод тогда заметил мой восторг и приказал добавлять этот салат на наш стол. Меня, как и Ати, это удивило. Он действительно внимательно следил за нашими хотелками. Даже не знаю, мне приятно от такой заботы или же нет. Но пока что меня все устраивает, равно как и Ати.       — Ты так набиваешь рот, что удивительно, как твои щеки ещё не лопнули.       Клод снова внимательным взглядом смотрел, как мы вкушаем свои блюда, и не упустил возможности прокомментировать это.       — Одни фрукты и салаты ешь. Удивительно, как тебя ветром ещё не сдуло. Неужели, Феликс вовремя ловит?       Это было адресовано мне. Где-то неподалёку Феликс подавил смешок. Я улыбнулась милой колкости и отправила в рот ещё одну вилку салата. М-м-м, божественно! Я обязательно попрошу у шеф-повара рецепт!       Клод сделал глоток чая и раздражённо цокнул языком на что-то. Мужик, тебе явно нужно больше спать. Твое поведение пугает. Он как будто услышал мои мысли и закрыл глаза, словно всерьёз намереваясь вздремнуть. И…       … через какое-то время он действительно заснул! Мы с Ати чуть не подавились едой, когда поняли это. На нашей памяти это было впервые. Император выглядел… по-другому. Спокойно. Изнурённо. Даже уязвимо. Впервые человек, сидевший перед нами, не казался тираном, которому суждено оборвать наши жизни в наш восемнадцатый день рождения, а был обычным человеком. От странности этой мысли у меня перехватило дыхание, а на душе стало холодно и тревожно.       Его светлые ресницы затрепетали. Он нахмурил брови и тихо фыркнул во сне, прежде чем снова задышал ровно. Тишина вокруг нас была на редкость приятной. Её нарушало лишь тихое позвякивание столовых приборов, когда мы с Ати осторожно продолжили трапезу, не сводя глаз с Клода.       — Феликс, может, стоит накрыть Его Величество? Он может замерзнуть, — предложила я, глядя как у Клода соблазнительно приоткрыт вид на рельефный торс. Я стыдливо отвела взгляд.       — Не думаю, что в этом есть необходимость. Его Величеству никогда не бывает ни холодно, ни жарко. Так что вам не о чем беспокоиться, принцесса Аннелиза, — спокойно ответил Феликс.       Беспокоиться? Я беспокоилась о Клоде? Нелепо! Апокалипсис наступит раньше, чем я буду подобным заниматься! Просто. Просто это проявление чистой доброты и не желания, чтобы он умер раньше времени. Ведь будет неизвестно, что случится с нами, когда он неожиданно окачуриться.       Вдруг Роджер захватит власть?       От таких мыслей аж холодок по спине пробежал. Да не дай, Всевышний, этому случится!       — Нет, лучше принеси одеяло! — попросила я Феликса, поставив на стол свой салатик.       Ты будешь жить и процветать, Клод, пока мы не сбежим, а потом уже можешь свои ласты склеивать!       Феликс отчего-то заулыбался и отправился выполнять мою просьбу. Атанасия пододвинулась ко мне, когда рыцарь скрылся за дверью, и шепнула на ухо:       — Ты что задумала? Придушить его хочешь?       — Ни в коем случае! Но что, если он заболеет, случится переохлаждение и воспаление легких? Или что-то похуже? Он и так выглядит измотанным, его иммунитет ослаблен. Что, если это откроет дверь для какой-нибудь смертельной болезни, о которой мы даже не подозреваем? Королевские врачи, конечно, попытаются что-то сделать, но… А что, если они не успеют? Или кто-то подсунет какую-нибудь отравленную микстуру под видом лекарства? Вон, тот же Роджер Альфиус наверняка выжидает подходящего момента! Если Клод будет недееспособен, Альфиус может попытаться манипулировать ситуацией, действуя как наш регент, пока мы не достигнем совершеннолетия. Тогда все закончится! Нет! Клод не умрет при мне!       Атанасия в немом удивлении смотрела на меня, пока не притронулась ко лбу и тут же не отдернула руку.       — У тебя жар! Когда ты успела простуду подхватить?       — Нормально я себя чувствую. Просто в комнате жарко, — пожала плечами я. Рукой дотронулась до лба и поняла, что прохлада моей руки резко контрастировала с лихорадочным жаром моей кожи. — Реально жар?!       — Мы сейчас же уходим! — заявила Атанасия, оставляя недоеденный кусок торта на столе. Она схватила меня за руку и потащила к двери. В этот момент в дверях появился рыцарь, сжимая в руках одеяло. — Феликс, укрой папу одеялом, а потом догоняй нас.       И с этими словами мы практически пролетели мимо озадаченного Феликса. У меня перед глазами всё поплыло, ноги стали тяжёлыми и непослушными. Как мы добрались до Рубинового дворца, я не помню. Помню лишь, как проснулась под вечер и меня тут же окружили Лили, Ати и Гретта. Они напоили меня тёплым молоком, горьким лекарством с привкусом корней и трав, и убаюкали своим нежным пением.       Пока я балансировала между реальностью и сном, сквозь колыбельную прорвался шёпот, тихий, как летний ветерок. Это был голос Эндерис.       — Можешь спать спокойно, Аннелиза. Весь твой недуг я возьму на себя… Спи сладко, душа моя.

Спи, мой свет, усталость дня ушла,

В мягких сумерках ночь укрывает.

Там, где сны распускают свои объятья,

Твоя сказка тебя ожидает.

Я буду ждать там, где расцветёт бессмертник.

Меж нами снова вечность пролегла.

И ты придёшь, уйдёт ночная мгла.

Расскажешь мне о жизни и о смерти.      

Спи, моя радость, в сон погружайся,

В нем найдешь все ответы свои.

Там любовь, что тебе обещалась,

Будет вечно, как солнце, светить.

Все, что сердце желало так долго,

В сновиденьях сумеешь найти.

Спи спокойно, не бойся нисколько,

В этой тихой ночи покой обрести.

*****

      Ночь окутала всё вокруг своей бархатной, непроницаемой мантией. Сонное царство безмятежности, нарушаемое лишь далёким криком ночной птицы где-то за пределами замковых стен или едва слышным нервным шорохом листвы за окном. Рубиновый дворец, обычно наполненный приглушённым гулом жизни, сейчас казался застывшим, погребённым под этим чёрным бархатом.       Только тень, блуждающая по его бесконечным холодным коридорам, не могла обрести покой в эту ночь.       В идеальной тишине раздался звук. Едва слышный, тонкий — скрип петель. Дверь в покои, где мирно спала принцесса Аннелиза, открылась, являя темноту коридора и пропуская ночного гостя.       Затем послышались шаги. Тихие, осторожные, почти неслышные. Ворс ковра поглощал каждый звук, не позволяя ему достичь чуткого детского слуха. Это не было крадущееся движение вора, опасающегося быть пойманным. Это было медленное, неумолимое продвижение хищника, абсолютного в своей уверенности и превосходстве, ступающего по собственным владениям, где нет никого, кто посмел бы его остановить.       В тусклом призрачном лунном свете, проникающем сквозь высокое окно, на мгновение сверкнули короткие золотистые волосы.       Фигура, окутанная мраком, постепенно приблизилась к кровати, нависая над спящим ребёнком. Тень легла на одеяло, на подушку, на лицо принцессы.       В этой кромешной тьме, поглотившей все очертания, лишь два источника света казались живыми и ужасающе яркими.       Его глаза.       Топазовые глаза, несущие в себе ледяной холод далёких равнодушных звёзд и бездну то ли невыразимой скорби, то ли абсолютного, испепеляющего гнева. Они не отражали редкий лунный свет; казалось, они излучали свой собственный, внутренний, пронзающий тьму поток холодной энергии, пристально, изучающе глядя на мирно спящее дитя. Золото его волос, казавшееся в темноте цветом тёмного мёда или угасающего янтаря, обрамляло лицо, скрытое в полумраке. Лицо, на котором застыла идеальная, непроницаемая, пугающая маска безразличия или сосредоточенности.       Мужчина стоял так, возможно, минуту, возможно, целую вечность. Время в этой комнате, казалось, остановилось, сжатое напряжением его присутствия. Величественная, опасная фигура склонилась над беззащитным спящим ребёнком. Его взгляд продолжал скользить по её лицу — по гладкой коже, по подрагивающим в лёгком сне векам, по чуть вздрагивающим кончикам пальцев на одеяле.       Дыхание ребенка было таким легким.       Таким хрупким.       И она так была похожа на свою мать. От такого сходства внутри всё сжалось.       Внезапно, как ледяной порыв ветра из бездны, в сознание ворвалась мысль. Чудовищная, незваная, но такая манящая в своей простоте и абсолютной завершенности.       Кровавая в своей неоспоримости.       Удушить.       Однажды. Необдуманно. Нежеланно. Она вместе с сестрой появилась на свет, сотканная из воспоминаний, которые он так яростно пытался уничтожить. Воспоминаний о той, кого он хотел забыть. И вот теперь это дитя лежало перед ним, живое, хрупкое напоминание, существующее вопреки, существующее назло.       Уничтожить.       Всего одно лёгкое движение. Чуть сильнее сжать пальцы. И тонкое, нежное горло сломается под натиском его силы.       Несколько мгновений и тишина в её комнате не нарушиться.       Никогда.       Эта нить, связывающая его с проклятым прошлым, оборвется.       Холодный, кровожадный импульс пронзил его руку, заставив мышцы напрячься. Тяжёлая, сильная рука медленно, неумолимо поднялась в темноте. Словно ведомая не чужой волей, а его собственной, глубоко запрятанной, но проснувшейся жаждой разрушения. Она начала двигаться целенаправленно, неотвратимо. Длинные и сильные пальцы разгибались, готовясь сомкнуться в смертельном захвате. Целясь в тонкую, уязвимую шею. В нежную кожу, под которой билась пульсация жизни.       Тень от его руки упала на подушку рядом с лицом Аннелизы. Еще мгновение, и всё закончится.       — Клод…       Но внезапно, резким жестом, нарушающим плавность смертоносного движения, его руку обхватила полупрозрачная женская рука. Ледяная, неосязаемая, но обладающая невероятной силой, она остановила порыв, изменив траекторию. Совсем рядом, в воздухе, возникло ощущение чьего-то присутствия — холодного, призрачного, но нежного и родного отголоска прошлого.       — Проклятие… Ты?.. — прохрипел мужчина, слова вырвались из его сдавленного горла.       Он не мог отвести взгляд от лица ребёнка, но чувствовал её присутствие рядом.       Диана.       Клод, к собственному бешенству, позволил призрачной руке сместить траекторию. Ему не хватило сил сломить это сопротивление, или он сам невольно подчинился?       Вскоре кончики его пальцев, которые мгновение назад были готовы отнять жизнь, едва ощутимо, нежно коснулись бархатистой кожи на щеке спящего ребёнка.       Легкое, почти невесомое прикосновение. Нежное против его воли, против чудовищного импульса, рвущегося изнутри. Оно задержалось там лишь на краткий миг, словно пытаясь уловить тепло маленького создания, словно подтверждая его существование вопреки его желанию. Это прикосновение было чужим, неестественным, неправильным.       В топазовых глазах, пронзающих тьму, промелькнуло что-то неуловимое. Не свет, а тень. Нежность? Нет. Скорее, тень сомнения? Смятения? Едва заметная рябь на глади бездонной глубины холодных зрачков. Борьба.       Полупрозрачная рука соскользнула. Призрачное присутствие исчезло так же бесшумно, как и появилось. Клод резко повернул голову, но рядом никого не было. Она снова исчезла, оставив после себя не только эхо своего имени, но и тупую, ноющую боль где-то под ребрами и нарастающую, горячую пульсацию в висках.       Выпрямившись, Клод отошёл от кровати. Его фигура снова превратилась в величественную, неподвижную тень, нависшую над спящей принцессой, но теперь в ней чувствовалось что-то сломленное или, по крайней мере, поколебленное. Тишину комнаты по-прежнему нарушало лишь лёгкое, нежное дыхание ребёнка. И невидимое, тяжёлое эхо несостоявшегося кошмара. Жажда крови отступила, но не ушла совсем, лишь спряталась поглубже, шипя от досады.       Он еще какое-то время стоял, молча глядя вниз.       Что он видел в этом мирном детском личике?       Напоминание о прошлом, которое причиняло ему невыносимую боль?       Упрек призрака, который мешает ему обрести забвение?       Или что-то другое, что могло бы растопить лед, сковавший его сердце, несмотря на все его чудовищные желания?       Ответа не последовало. Лишь напряженная тишина, густая и тяжелая. Рука Клода снова взметнулась вверх, но не для того, чтобы причинить вред или прикоснуться. На этот раз она совершала сложное, быстрое движение в воздухе. Комнату озарила короткая, резкая золотая вспышка, холодная и мощная, которая быстро растворилась во тьме, оставив после себя лишь ощущение чужой, невидимой защиты.       — Будь благодарна мне, — низкий, глухой голос эхом прокатился в тишине, — следующее утро ты встретишь живой.       Так же неслышно, как и вошёл, Клод развернулся. Его тень скользнула прочь от кровати. Шаги снова бесшумно направились к двери, поглощаемые мягким ковром. Скрип петель повторился, но на этот раз он звучал как прощальный вздох.       Дверь тихо закрылась, вновь погрузив комнату в полную темноту и тишину. Только лунные блики на полу и дыхание спящей принцессы свидетельствовали о том, что ночь продолжается.