Вредина

В актовом зале, который так называют только родители и заведующая детского сада, происходит нечто, напоминающее жертвоприношение. Там вместо удобных бархатных кресел с номерами на подлокотниках детские стулья, на которые жопа среднестатистического взрослого тупо не помещается. Там акустика нулевая, вместо освещения — открытые окна, а в качестве сцены выступает вторая половина зала, ограждённая от первой тёмными шторами с двух сторон, гардину для которых Бутхилл лично вешал, матеря и котиков, и зайчиков, и всех этих проклятых нянечек-полторашек, которые не дотянутся до потолка, даже если стул на стол поставить — и вообще, им страшно лезть так высоко. Вой стоит такой, что в ушах звенит, голова болит нещадно, а глаз дёргается, потому что детское хоровое выступление, подготовленное к утреннику в честь праздника, про который Бутхилл предпочёл забыть, — это звуки из ада. Малышня не попадает в ритм музыки, не знает, когда нужно вступать, а про синхронность им даже не рассказывали. Но стараются ведь эти «ромашки», одетые в милые костюмчики, из которых нитки торчат, потому что каждая маманя в зале лично шила этот восторг в три часа ночи, думая о смысле бытия и собственной реальной потребности в ребёнке — так ли ей нужна была эта головная боль? Детки даже улыбаться не могут, потому что всё их внимание сосредоточено на воспитателе, который стоит позади родителей на качающейся табуретке и поёт вместе с ними своим низким прокуренным голосом, лишь бы детвора продолжала горланить и не сбилась совсем. Он дышит в спину заднему ряду своей ненавистью к обязательным мероприятиям, но продолжает помогать своей группе не облажаться. Не просто так ведь они учили эту залупу про бабочку и кузнечика. Тем не менее, если дети не отрывают глазёнок своих лучистых от него, то он не может отвести взгляда от красной макушки, потому что на утренник явился человек, которого легче отнести к педофилам, а не к родственникам. Сидит себе такой на зелёном стульчике с нарисованной травкой и цветочками, а тот даже меньше горшка из малышковой, но почему-то это чудовище почти в два метра ростом так изящно на нём держится, словно это трон великого королевства. Бутхилл сглатывает, когда в песенке начинается проигрыш, а дети акают без разбору — кто в лес, кто по дрова — лишь бы не замолкать, иначе дальше петь они не станут — застесняются. Мужчину с реально великолепными алыми волосами, густоте и цвету которых завидуют все присутствующие подчистую, зовут Аргенти, и Бутхилл вот вообще не вкуривает, что тот забыл в таком месте, учитывая их последний далеко не душещипательный разговор о том, где раки зимуют и почему не стоит продолжать лезть в чужую личную жизнь, когда тебя об этом не просит, даже если секс был потрясающий. Нагота тела ничего не значит для Бутхилла, пошлые стоны, неприличные просьбы и позы, заигрывания и самые откровенные виды — это всё туфта и никак не отражает его сокровенное. А вот дети… Все эти свистопляски с костюмами и репетициями, на которых Бутхилл глох и почти плакал, потому что один поёт слишком тихо, второй орёт, третий не может выговаривать буквы, а четвёртый, вместо того чтобы петь, скандирует стихотворную часть, будто это лозунги, которыми коммунисты когда-то бросались в прохожих на улице — ещё жестикулирует так обильно… Эти котятки, которые, вместо того чтобы ещё раз прогнать выступление, решили заплести воспитателю подобие хвостиков, дабы он тоже красивый был. Эти касатики, которые смеются, если начать их передразнивать, запоминают плохие слова, которые Бутхилл шепчет слишком тихо, и носятся в костюмах ромашек по коридорам, то и дело запиливая друг другу пощёчины огромными лепестками… Дети в его жизни — это не работа, это святое… И Бутхилл дико бесится, что этот недалёкий эстет не видит границ и лезет без разбору, а потому, когда первая песня его букашек подходит к концу и те несутся к родителям, чтобы получить обязательную дозу одобрения, он быстро слезает с табуретки, умудряясь всё-таки не навернуться, и летит к этому выделяющемуся на фоне других силуэту. Аргенти тянет руки к рандомному ребёнку в тот самый момент, когда Бутхилл хватает его за плечо, крепко сжимает, сминая идеально отпаренную ткань белоснежной рубашки с глубоким вырезом, и тянет на себя, всем своим видом показывая, что им жизненно необходимо выйти из актового зала прямо сейчас. Бутхилл сжимает челюсти до треска, а у него ещё и горло болит дико: то ли потому, что продуло, то ли из-за того, что орал много в последнее время, или потому, что горловой минет — явно не его конёк. Он странными кивками просит Аргенти пойти с ним, губы поджимая, а тот вдруг сияет ярче звёздочки, ярче той самой грёбаной сверхновой, от которой Вселенная рушится на части. Подскакивает энергично на ноги, роняя стульчик с нарисованной травкой, и активно топает к ближайшему выходу, при этом уже сам тащит Бутхилла за собой, не обращая внимание на шёпот, который не глушит даже отыгрыш на фоне. Они успевают выйти прежде, чем группа постарше заводит свою шарманку, и застревают в коридоре, где никого нет, кроме полудохлой уборщицы, для которой эта работа четвёртая по счёту. Ей как раз настолько наспать на всё, что происходит вокруг, что даже завидно — она не видит ничего, кроме швабры и пола, не слышит ничего, кроме плеска воды в ведре. — Что ты, мать твою красивую, тут делаешь? — шипит Бутхилл даже дико, хотя это его тут бессовестно к стене прижимают, это ему тут заветные хвостики нагло распускают, приписывая этому статус заигрывания. Запах чужого одеколона вот-вот откинет его в обморок, а потому он почти инстинктивно прекращает вдыхать носом и решает дышать ртом до поры до времени, но ради приличия машет ладонью перед лицом, чтобы показать своё неодобрение, — тогда Аргенти чуть-чуть отклоняется назад, медленно убирая руки от чужих волос, но перед этим самозабвенно целует светлую прядь. — У меня здесь племянница-красавица, самая милая девочка в мире, — начинает он, смотрит сквозь полуприкрытые веки с неким благоговением, а голос его больше похож на серенаду, которую под окнами пел бы какой-нибудь Шекспировский герой. — Её мать меня терпеть не может, потому что не в силах оценить блага, которые я ей преподношу, но, даже если мы сводные, я всё равно люблю её как родную, и потому её матери сложно запретить мне видеться с малышкой — мы так сильно любим друг друга, нас связывают самые настоящие узы, я готов посвятить ей всего себя, этому цветку любви двух сердец, что так прекрасно искрится радостью! У Бутхилла такое выражение лица, что даже непонятно, он сейчас начнёт ржать, блевать, или его просто изжога скукурузила. Молчит, даже не дышит секунд десять, смотрит на Аргенти реально тупыми глазами, поднимает указательный палец вверх, чтобы спросить, но потом решает, что это небезопасно для его собственного душевного равновесия, и просто закрывает лицо руками, трёт пальцами так сильно, что щёк касается румянец, а глаза вот-вот вывалятся от напряжения. — Как тебя ещё не посадили… — возмущается себе под нос. — Кстати, готов задать тебе тот же вопрос: что ты делаешь в этом великолепном месте, наполненном радостью и невинностью? — у Аргенти тормозов не наблюдается. — Я тебя даже не замечал до тех пор, пока ты меня так крепко и стремительно за руку не взял, как же я мог?... Может, это судьба нас сводит? У тебя тоже сюда любимый ребёнок ходит? Бутхилл в своих мыслях на мгновение падает куда-то вниз, чувствуя, как внутри всё умирает — от макушки до кончиков пальцев ног — холодеет и немеет, а потом из самых далёких уголков его сознания навстречу чужой, как ему кажется, бестактности вылетает волна агрессии, несдержанности, из-за которой он позволяет себе пощёчину. Сильную, обескураживающую, совершенно неуместную и необъяснимую ни для кого, кроме него самого, но это лучше, чем дать в глаз или сразу же ввязаться в драку — это самая малость, и он запретил себе всё остальное только потому, что за стенкой дети… Его дети, которых он видит почти каждый день, которых воспитывает, холит и лелеет. Дети, дороже которых для него сейчас в этом грёбаном протухшем и пропащем мире ничего нет. — Могу понять, почему твоя сестра тебя терпеть не может: в тебе лоска до фени, а вот напускные манеры никак не прячут бестактность и дерьмовое воспитание, — и Аргенти видит, что Бутхилл рассержен не на шутку — держится огромной ладонью за опухшую краснеющую щёку, клонит голову к плечу, но никак не реагирует на оскорбления. — Я бы тоже тебя к ребёнку не подпустил… — Видимо, я задел что-то очень личное… А ещё он не отпускает Бутхилла, а наоборот, жмёт ближе к стене с благодарственными письмами и грамотами, потому что чувствует чужую тревогу, видит, как волосы стоят дыбом на руках, не скрытых подобием официальной рубашки, слышит ту самую сокрытую ненавистью дрожь в уверенном голосе. У Аргенти огромные руки, в объятиях которых можно утонуть, сильное идеальное тело, ради которого он всё ещё неустанно трудится, и невероятно притягивающая аура, из-за которой ужасно сложно сопротивляться некоторым желаниям. Бутхилл всё равно смотрит дико, даже если стоит почти вплотную к чужой руке, которой Аргенти упирается в стену между двумя деревянными рамками. Он чувствует тепло, к которому его холодеющие щёки так и тянутся, и обжигает сбитым дыханием сонную артерию на чужой шее — Аргенти выше, больше, гораздо сильнее, но это ни разу не мешало Бутхиллу вдарить ему хорошенько, сесть сверху и показать, кто тут главный. А сейчас сдерживают его лишь эти улыбающиеся детские личики на фотографиях с противоположной стены, тусклый свет и хоровое пение мелодии, которую он знает наизусть, которую может, как «Отче наш», цитировать днём и ночью, спросонья, в алкогольном опьянении, в бреду с температурой под сорок и на смертном одре. — Мне очень жаль, что я так плохо разбираюсь в твоих границах, но именно поэтому я хочу узнать тебя поближе, хочу сводить в красивое место, чтобы в спокойной, непринуждённой обстановке ты смог мне рассказать и объяснить все детали, ты ведь воспитатель, — Аргенти упирается второй рукой в стену, отбирая у Бутхилла все пути к отступлению, кроме рукоприкладства, и тот готов поклясться, что держится изо всех сил, сохраняет здравость рассудка и медлит как только может. — Если думаешь, что мне не хватает воспитанности, тогда научи меня этому, я способный ученик, — улыбается. — Наклонись, — просит Бутхилл, продолжая хмурить брови, дышать чужими духами и зубами скрипеть, а пальцы в кулаки сжимает, что так и чешутся размазать эту элитарную уверенность красивого лица по асфальту, где они с детьми позавчера облачка рисовали. Аргенти послушно тянется к нему, сохраняя осанку ровной, поддерживая один и тот же ритм дыхания, и даже волосы его великолепные не путаются, когда Бутхилл наматывает их на кулак, с силой тянет вниз и шепчет ему на ухо то, что детям никак нельзя слышать: — Отъебись от меня, пока я тебя на заднем дворе не закопал в той яме, где малышня червяков складирует, когда те во время дождя на поверхность лезут, — Бутхилл смотрит Аргенти в глаза, и тот готов верить во всё сказанное. Он сглатывает, кивает, но неискренне. И вроде вот он — победный марш, гордо задранная голова и тотальная уверенность в собственном превосходстве — Бутхилл поднимает руку вверх, чтобы эпично и пренебрежительно оттолкнуть Аргенти от себя подальше, но случайно задевает ширинку утончённых брюк и чувствует прячущееся за ней напряжение, из-за чего последний вдруг обильно краснеет, потому что обнажать свои фетиши в такой момент точно некрасиво. — Ах ты подлый… — Бухилл? — Солнышко! — воспитатель в моменте переключается с одной субличности на другую, причём первая была готова грохнуть Аргенти здесь и сейчас, чего бы ему это ни стоило, а вторая вдруг резко вывернулась из капкана чужих рук, подхватила ребёнка в объятия и умудрилась по голове погладить, как родного. — Ты что тут делаешь? Из зала ещё никого не выпускали. У него взгляд меняется вместе с улыбкой и повадками, плечи опускаются в расслабленное состояние и морщинок между нахмуренными бровями больше нет. Аргенти смотрит с удивлением, сглатывает напряжение и диву даётся, потому что внутри него растут какие-то новые ощущения и чувства по отношению к тому, кто до этого был в его глазах самым опасным, грубым и чёрствым человеком на планете. — Ти… ти… — светленький мальчишка в костюме ромашки одной маленькой ручкой обнимает Бутхилла, а второй трогает его лицо, но тот никак не огрызается и терпит уверенные похлопывания тёплой ладошки. — Ти ви-видель, как… как мы пели? — спрашивает, а сам на Аргенти косится. — Конечно видел, мой хороший, я столько раз это видел, что даже сосчитать не смогу, — голос, прокуренный и тяжёлый, кажется сейчас легче пёрышка. — Но… но… я тибя не… не видел, — продолжает малыш и губы дует, а потом резко обнимает себя двумя руками, чтобы показать, как же ему это не нравится. — Зато я всё видел, — кивает ему Бутхилл, параллельно вытирая слюни с детского подбородка. — Вы круче всех выступили, даже старших обошли — самые талантливые! — Пла… Плавда? — Самая настоящая, — Бутхилл сглатывает и украдкой оценивает состояние Аргенти сначала по лицу, потом чуть ниже, презрительно хмыкает и возвращается в зал за так называемые кулисы, где дети толпятся, потому что не знают, куда идти нужно. Он ставит светленького мальчишку на пол, и того сразу утаскивает к себе поближе его лучший друг, уже знающий таблицу умножения и алфавит — они вместе несутся на другую сторону за толпой старшаков, которые пытаются театральное выступление разыгрывать под ритмичные хлопки родителей. Бутхилл своих несколько раз пересчитывает, узнавая по макушкам, потому что они не одни такие оригинальные, ромашками прикинулись. А сам про себя матерится — из-за этого Аргенти реально пропустил второе выступление своих карапузов. Может, он и видел, и слышал его уже тысячу раз, может, оно на самом деле на подкорке отложилось и в страшных снах теперь снится... Но всё равно обидно…