Вредина

У Бутхилла на лице запечатлено полное смирение, когда он смотрит, как самый способный ребёнок в его группе — тот, на кого возлагают большие надежды, кого называют гением и светом будущего поколения — сидит жопой в луже посреди детской площадки и зачитывает вслух сказку про трёх поросят своему лучшему другу, который его в эту лужу, собственно, и посадил, назвав это козлёночково начало красивым озером. Нет ни одной идеи, как вообще объяснять матери этого просветленного, почему штаны мокрые и грязные, ведь этот гений не спотыкается и не падает просто так, ведёт себя прилично, грамотно использует слова, ведёт свой маленький распорядок дня и даже ухаживает за ботиночками самостоятельно. В свои четыре года это чудо без перьев уже само одевается, причём в красивые и сочетающиеся вещи, которые требует гладить, — шортики со стрелочками, рубашечка в клеточку, бантик на шее или галстучек по настроению, и укладка обязательно, чтобы чёлочка в глазки не лезла. Прелесть от мира «его в школе отпиздят первым» смотрит научные программы по вечерам, ставит эксперименты на картошке и кока-коле, решает примеры уровня третьего класса прогрессивного лицея, старается читать классику русской литературы, после чего затирает про бедную Муму всем вокруг и воинствующим голосом агитирует сопливых сверстников на свержение классовой структуры общества. Ещё малышарик увлекается космической тематикой, строением ракет и подводных лодок, изучает чертежи в научно-популярных журналах, а Бутхилл тем временем ищет в потеряшках похожие штаны, чтобы спрятать следы чужого преступления. — У нас всё равно утюга нет, — та самая нянечка с прокуренным голосом и бутылочкой ноль-пять корвалола за пазухой, у которой на лбу морщин больше, чем веснушек, вместо того, чтобы следить за детворой во дворе, сидит над душой у Бутхилла, притворяясь, что у неё давление скачет и ей надо домой, полежать. — Он не наденет другие штаны, тем более трусы. — Без трусиков походит, — огрызается Бутхилл, вытаскивая очередную юбку в цветочек вместо чего-нибудь мальчикового, а сам параллельно придумывает, как объяснять матери инцидент. — У него нет проблем с лотком, в смысле горшком… — выдыхает. — Туалетом! — А если их реально к лотку приучать по-тихой, представь только, как родители будут справляться с этим… — нянька смотрит куда-то в прострацию, явно выдумывая зловещий план по захвату вселенной, а Бутхилл краем глаза заглядывает в её новую кружку, на которой написано «Лучшей бабушке на свете»: вдруг она там не чай в себя вливает — на корвалол не похоже. Надпись, кстати, с реальностью вообще никак не вяжется, если верить слухам, а детский сад — это просто такой змеиный клубок сплетен и интриг, что у Бутхилла и дворника, как у единственных представителей мужского пола в данном заведении, волосы дыбом стоят на ногах только от мысли, что во время какого-нибудь жутко скучного сон-часа их могут заставить сбривать заросли могучие. Говорят, нянечка эта разругалась со всеми родственниками на свете, потому что квартиру покойного мужа проиграла в дурака на какой-то встрече пенсионного фонда, собирающего жертвоприношения на фиолетовую краску для волос. С детьми своими она не общается, с внуками — тоже, а кружку сама себе купила, чтобы выпендриться, хотя Бутхиллу сказала, что тара для успокоения душевных терзаний довольно удобная, непрозрачная и без нарисованных чудищ, а потому вискарик в ней вполне себе похож на хорошее начало рабочего дня. — А эти чем тебе не нравятся? Смари, какие моднявые! — цепляется она взглядом за какие-то панталончики в надежде, что, если поиски закончатся, её всё-таки отпустят домой пораньше. — Это нижнее бельё, он их под страхом смертной казни не напялит, — кривится Бутхилл, уверенно убирая неподходящие тряпки в другую коробку, из-под огурцов, а в голове его уже строится план-капкан, в ходе которого он обвинит в случившемся ту самую четвёрку отбитых любителей жечь мусорные баки с помощью последней спички в коробке, который вообще-то предназначался для отправки в последний путь не пережившей девчачьи оры гусеницы. — А ты этого подговори… Бутхилл ждёт продолжения фразы, смотрит, как коллега моргает много, рот открыв от напряжения, но подобный ритуал ей явно не помогает. Память на имена у няньки отвратительная, словно к старости большую часть гигабайт оперативки заняли монологи амёбных персонажей из сериалов на «Первом канале», а оставшиеся она хранит на случай, если вдруг решат воскресить «Следствие ведут знатоки». — Этого… этого подговори, — щёлкает пальцами, причмокивая, — дружка его недалёкого! — и кашляет так, словно уже не прокуренные лёгкие рвутся наружу, а желудок, дабы самоубийство таки свершилось. — Дай ему конфетку, попроси выдать штанцы лично в руки и улыбнуться, — кряхтит что-то вразумительное, — этот гений шо угодно напялит, я те зуб даю! — Предлагаешь использовать ребёнка ради манипуляции над другим ребёнком? — Бутхилл иногда сам себя боится, потому что в последнее время читает слишком много умных книжек, лишь бы с работы не попёрли за некомпетентность, потому что по внешним параметрам он уже в пролёте при любом раскладе — даже карты Таро говорят, что ему не фортит. — Ну! — уверенно кивает нянька. — Это заслуживает халявной сижки, — лыбится Бутхилл довольно своими акульими зубами, что в его готическо-бомжатском прикиде больше похоже на умышленное запугивание с целью вызова сердечного приступа — но не на ту напал. — Меняю сижку на побег, — кряхтит нянечка, выдыхает для профиту и заглатывает свой крепкий чаёк так, что уши гореть начинают от напряжения. — Да ты бы уже давно свалила, карга старая, — Бутхилл прикидывает, подойдут ли умнику шортики с Леди Баг, и решает, что в целом выбора ему всё равно его дружочек-пирожочек не оставит. Если уж этот жутко разговорчивый пиздюк смог уломать гениального малышарика в лужу жопкой приземлиться, то с таким плёвым делом за мини-банку заныканной нутеллы он точно справится без особого напряга. — Свалила бы втихую ещё на сон-часе, кто тебе не даёт? — Совесть, — тянет нянечка, снова пропадая где-то в своём мире телесериалов с Каневским и грёзах, где потёртые талоны на водку можно было выменивать у детей на печеньки и ириски. — Она разве не в доле с твоим внутренним алкашом Валерой? — Бутхилл складывает детские вещички обратно в коробки для потеряшек, которые, скорее всего, уже через месяцок отправятся в какой-нибудь пропитый чиновником детский дом как акт небывалой благотворительности. — Иногда она, как истинная леди, права качать начинает, — допивает свой чаёк нянечка. У неё от предвкушения даже румянец на щеках играет под мотив подлой еврейской музычки, но при этом она, дабы показать, что ей очень тяжело, еле как поднимается с просиженного уборщицей кресла в углу этой каморки бесхозной и отряхивает на всякий пожарный придверный коврик, лежащий вместо вязаной накидки. — Ты наливай ей побольше, — усмехается Бутхилл, ковыряя ногтём прилипшую к ткани шортиков каку и прищуриваясь для точности. — А то вдруг она тебя ещё и работать заставит. — Сплюнь три раза и по башке себе постучи, — огрызается нянечка и хрустит поясничным отделом позвоночника, из-за чего Бутхилла аж передёргивает всего и блевать как-то тянет. — По пустой деревянной тыкве твоей разукрашенной. На оскорбления никто не реагирует, потому что, как только они выходят в коридор, закрывая за собой дверь в чужое дето-убежище, мимо проносится молодая воспитательница ясельной группы с обосравшимся и орущим карапузом на руках, причём, судя по увиденному и учуянному, дитятко не просто покакало в подгузник, а взорвалось говном, как ядерная боеголовка. Бутхилл со своей тщедушной коллегой навеселе одновременно переглядывается и громко так сглатывает, потому что им группу сатанистов в колготках вести ещё минимум года два, а значит, от подобных представлений они по большей части застрахованы. — До завтра, ковбой, — прощается нянечка, то ли салютуя, то ли честь отдавая, и уходит в противоположную сторону. Бутхилл тяжело выдыхает, закидывает шорты с Леди Баг на плечо и тихонько тащится к выходу на детские площадки, зная наверняка, что его гаврики, скорее всего, уже загнали воспитательницу третьей группы на дерево и водят вокруг неё хороводы, обучая младших товарищей своим сатанинским приколам. Но во дворе почему-то тихо, причём настолько, что в моменте становится страшно даже не за детей, а за оставленную в одного воспитательницу, потому что, если ей организовали минуту молчания, значит, до демона мелкие всё-таки достучались. Ветер шумит, под карнизом воркуют голуби, а на детской площадке в белых штанах и воздушной своей рубашке сидит Аргенти, придавливая к земле лавочку, недавно окрашенную. Он почему-то окружён детьми со всех сторон, но не сломлен: девочки заплетают его шикарную шевелюру в мелкие косички, а мальчишки внимательно слушают какие-то байки про драконов и рыцарей — даже те двое с грязными жопами заворожённо внимают каждому слову, оставив своё развлечение. Бутхилл машинально ищет в карманах сигареты — очередную встречу с недоумком срочно надо развеять по ветру, но, столкнувшись вдруг глазами с той воспитательницей, которую он оставил на растерзание малолеткам, он почему-то испытывает отдалённое чувство вины и понимает: в этих усталых от бренного мира глазах Аргенти — герой, спасший её от сатанинского обряда с лопатками и ведёрками, а потому, если Бутхилл начнёт его матом прогонять с порога и обвинять в сталкерстве и гействе, дело кончится плохо. К тому же его ненаглядная племянница именно в третьей группе и тусуется — тут всё слишком очевидно. Отбросив ненужные домыслы и оставив желание покурить на конец рабочего дня, Бутхилл всё-таки идёт к площадке с деревянными грибочками, мысленно хоронит белую жопу Аргенти, зная наверняка, что теперь она не отмоется от синей краски никакими средствами ни за что на свете. Взглядом своим чересчур надменным он ищет сначала мелкого гения, а после и сидящего рядом дружка-блондинчика, на которого возлагаются большие надежды в конкретном случае. Аргенти, заметив Бутхилла, резко останавливается, хлопает длиннющими ресницами и губы поджимает, а у самого уши краснеют, потому их последняя ночь надоедливой рекламой подключается к осознанной части разума. Плюс, они, как всегда, не разговаривали, хотя во время единения диалоги звучали самые вызывающие. Они несколько секунд смотрят друг другу в глаза, пытаясь найти там верную эмоцию, и, когда Бутхилл кивает, дабы поздороваться, Аргенти сначала аж по струнке вытягивается, словно школьник, перепичканный гормонами, а потом вдруг резко расслабляется и расплывается в флиртующей улыбке, — аж блистает лоском и шиком. — Красивый такой, вот бы номер его получить, — воспитательница третьей группы, покой которой всё же снится, в отличие от юной смертоубийцы из ясельной, подкрадывается к Бутхиллу сзади и совсем не стесняется положить голову ему на плечо, потому что весь её рассудок розовые единороги увозят на станцию влюблённых идиотов. — Не то что вы… — Сделаю вид, что не слышал этого… — мина у Бутхилла такая, словно радугу на беседке закрасили, чтобы он выблевал её по новой. — Настоящий мужчина, посмотрите на него, — продолжает свой восторженный монолог воспитательница, отрезавшая каре после очередного расставания с ненастоящим мужиком, — умный, воспитанный, галантный, красивый, интересный, вежливый… — Достаточно, — Бутхилл упирается средним пальцем ей в висок и убирает голову со своего плеча. — Если решу пополнить словарный запас, воспользуюсь словарём — ваша помощь мне не понадобится. — А вы грубиян! — складывает руки на груди воспитательница, оскорблённая подобным пренебрежением, но улыбаться придурковато продолжает, потому что Аргенти всё ещё искрится благородством, которое намеренно запускает в Бутхилла, а от того всё рикошетит в кусты, словно на нём бронежилет от лоска. — Тисе, не слысно нисего, — внезапно оборачивается не умник с мокрой жопой, а его дружок, для которого подобное состояние жопы перманентное по большей части. — Ты-то мне и нужен, — переключается на него Бутхилл. Без зазрения совести берёт мелочь пузатую на руки и уносит к грибам, по которым скакать можно только старшей группе, а потому блондинчик даже не буянит, ведь его усаживают на самую высокую шляпку, по которой вообще никому лазить нельзя. — Уломаешь Ритасика надеть вот эти шортики вместо тех, что он в луже испачкал, я тебе нутеллу отдам. — Сего? — малыш хмурится и губы дует аж до слюнявых пузырьков, хотя, казалось бы, должен был уже отучиться. — Литасик не буит это носить, — соображает малой, понимает, что речь идёт о тряпочке с Леди Баг. — Они не… не кулёвые. — Я знаю, милашкина радость, но выбора у нас нет, — выдыхает Бутхилл разочарованно, припоминая, что этот аристократ тоже не из говна и палок деланный. Всё-таки в его группе такие сливки общества тусуются, что аж удивительно, почему он всё ещё допущен до их воспитания, когда адвокаты каждого могут посадить его на пожизненное буквально за что угодно. — Банка нутеллы, понимаешь, о чём я? — Вы мне нутеллю, а я вам… э-э-э… свои, свои станы дам, — обнимает себя двумя ручками дружочек-пирожочек и выглядывает из-за плеча воспитателя: сто процентов ненаглядного своего выискивает глазёнками лучезарными. — Твои штаны тоже грязные, вы же вместе в луже сидели, — Бутхилл всё ещё не понимает, почему ему нужно вести переговоры с мелким пиздюком, когда он может силой напялить на любого даже самую колючую и паршивую одежду, перемотать всё это скотчем, положить в угол и спокойно смотреть порнушку до окончания рабочего дня. — Мама все-всегда плиносит длугие, — объясняет мелкий, а Бутхилл бровь выгибает, потом хмурится, осознаёт и ловит фэйспалм на пару с вселенской несправедливостью, ведь реально по тупости забыл, что именно у этой блондинки в законе весь шкафчик шмотками забит — родители-то его в курсе, что сынуля любит сраться, ссаться и чистой новенькой футболкой падать в грязь. — Точно… — соглашается с ним Бутхилл, оборачиваясь уже по привычке, чтобы проверить, как там с его юной сектой справляются Аргенти и влюблённая воспитательница с каре. — Ме-меняю станы на нутеллу, — и вытягивает этот дипломат народного единства свою милипиздрическую пухлую ручку вперёд — для рукопожатия в честь заключения выгодной для всех сделки. У Бутхилла аж челюсть нижняя в сторону плывёт от ахуевания, но он подаёт пиздлявому шмоточному барону указательный палец, чтобы договориться как взрослые. А после на автомате слюни ему с подбородка вытирает и футболку поправляет, пока вымученные шорты с Леди Баг у него на плече на манер банного полотенца висят. — Твоё нижнее бельё? Не припомню такого, — Аргенти вырастает за спиной глыбой, которую хочется отпиздить не от испуга, а чисто для душевного равновесия. Он расценил чужой выискивающий взгляд как призыв к действию и поспешил на помощь, как истинный герой этой триллер-мелодрамы, которую даже самая отбитая и глухая бабуля точно переключит, назвав хренью собачей. — Я работаю, — Бутхилл тут же берёт на руки малого, чтобы использовать как живой щит в случае, если чужое безрассудство позволит приступу любви случиться прямо здесь и сейчас. — Я отвезу Каришу к матери, потом вернусь и подкину тебя до дома, — ни стыда, ни совести — только наглость и уверенность; даже мелкому всё это не нравится, а потому он отворачивается от героя дня, демонстративно выкидывает ненужные шорты в траву, обнимает Бутхилла за шею и покорно ждёт, когда его вернут на землю к своему лучшему другу, который, судя по растерянности в глазах, любимчика своего потерял и не знает, как реагировать на эту пустоту в груди. — Могу до своего. — Катись отсюда теннисным мячиком, пока тебя ракеткой в бросок веры не превратили, — огрызается Бутхилл, ведь точно помнит, как сбежал утром из того музея античного искусства, который Аргенти домом называет, и черканул смс-ку, что ночь была ошибкой дьявола и повторять он ничего не планирует. — Кыш! Это чудовище, которому закрытые, даже литые доспехи подошли бы больше, чем вульгарная рубашка, обнажающая идеальную грудь без единого волоска, всё улыбается голливудским шармом, чем нервирует Бутхилла, но вот подкаченная и теперь ярко-синяя, даже лазурная задница заставляет пропустить довольную усмешку, которая расценивается как жест доброй воли. — Значит, всё-таки заеду? — Аргенти спрашивает чисто из вежливости, а Бутхилл жалеет, что отпустил пропитую няньку домой пораньше и теперь ему торчать в саду до последнего ребёнка. — Лучше отъебись, умоляю… — обречённо выдыхает он, почёсывая комариный укус на плече. В моменте забывает, где находится, и эти секунды вдруг замедляются в его сознании, позволяя воображению раскрутить будущее вплоть до апокалипсиса в финале истории. А после у Бутхилла бешено округляются глаза, и он на автомате закрывает уши мелкому, что тусуется с ними, но уже поздняк метаться: — Атыбысь, атыбысь, — повторяет и закрепляет изученный материал его проёбанная надежда на отсутствие очередных конфликтов с родителями. Это фиаско, братан.