Встретимся следующим летом

28 августа. Воздух в лагере был густым, как кисель, — от запаха сосны, пыли с дорожек и всеобщей, щемящей грусти. Сегодня сборы вещей. Чемоданы, которые месяц стояли неприкаянно под кроватями, теперь зияли открытыми пастями, поглощая разбросанные шорты, футболки, памятные безделушки. Чифую молча и аккуратно складывал свои вещи, стараясь не думать. Но мысли возвращались к последней неделе, месяцу, ко всему этому сумасшедшему лету. После того разговора на чердаке Баджи и Казутора не стали его «приводить силой». Они стали действовать тоньше, но настойчивее. Казутора подкидывал в его сумку конфеты с записками «соскучился», Баджи «случайно» оказывался рядом на тропинке к озеру и молча шагал какое-то время в ногу. Они не давили, но их присутствие стало постоянным, тёплым и неотвратимым, как восход солнца. И Чифую, к своему собственному удивлению, перестал от него прятаться. Прощальный вечер у костра был тише обычного. Не было дискотеки и дурацких игр. Сидели кучками, пели под гитару (играл, к всеобщему изумлению, Кисаки), делились воспоминаниями. Чифую сидел между Такемичи, обнявшим за плечи Хинату, и Эммой, которая тихонько всхлипывала, уткнувшись в плечо Дракену. А потом он почувствовал на себе два взгляда. Поднял глаза. С другой стороны костра, чуть в стороне от всех, стояли они. Баджи и Казутора. Не вместе, но как одно целое. Казутора кивнул в сторону леса. Баджи лишь приподнял бровь — вопрос и приглашение. Сердце Чифую забилось чаще. Он что-то невнятно буркнул друзьям и встал. Отошёл в тень, а потом, оглянувшись, шагнул на тропинку, ведущую к их чердаку. Они уже ждали. Разговор был недолгим. Не было громких признаний в любви — они ещё созревали, зелёные и нежные. Были слова, вывернутые наизнанку, со всей подростковой неловкостью и искренностью. —Мы не хотим, чтобы это закончилось, — сказал Казутора, и в его голосе не было ни капли насмешки. —Лето кончается. Но мы — нет, — добавил Баджи, глядя прямо на Чифую так, что у того перехватило дыхание. Чифую обвёл их взглядом:этого дикого, непредсказуемого Кейске и этого хитрого, ядовитого Казутору. И понял, что боится потерять именно это — эту странную, новую, пугающую гармонию. —Я… тоже не хочу, чтобы это кончилось, — прошептал он. И тогда они поцеловали его.Не по очереди, а почти одновременно. Казутора мягко взял его лицо в свои руки, а Баджи притянул за талию. Это был странный, тройной, нелепый и самый честный поцелуй в его жизни. В нём была вся горечь скорого расставания и сладкая надежда. Когда они разошлись, по щекам Чифую текли слезы. Он даже не заметил, когда они появились. —Не плачь, — прошептал Баджи, грубо смахивая слезу большим пальцем. — Это не прощание. —Это обещание, — добавил Казутора, прижимаясь лбом к его виску. — Обещание встретиться. Неважно где. Неважно когда. Мы найдём тебя. —Следующим летом, — выдохнул Чифую, цепляясь за эту мысль как за спасательный круг. — Обещайте. —Обещаем, — сказали они в унисон. И в этой темноте,под скрип старых балок, это казалось возможным. Остаток вечера прошёл в печали, сладкой и тяжёлой. Обнимались все со всеми. Плакали даже самые суровые. Утром, в автобусе, царила сонная, опустошённая тишина. Чифую смотрел в окно на уплывающие сосны, держа в одной руке телефон (мама слала смс «Скучаю! Встречаю!»), а другой сжимая кулон-половинку сердца. Такемичи спал на его плече, а в голове звучали два голоса: «Обещаем». Поездка в автобусе была меланхоличной. Дома, на пороге, его ждала встреча с мамой. Кацуми зарылась носом в его шею, пахнущую лагерем и свободой, и заплакала. —Я так по тебе скучала, сынок! —Я тоже, мам, — он обнял её крепко, чувствуя, как понемногу оттаивает. Вечером, за чаем, был долгий рассказ о лагере. Чифую рассказывал про Такемичи и Хинату, про Эмму и её братьев, про игры и костры. И замолчал, когда дело дошло до самого главного. —Мам… у меня есть ещё кое-что сказать, — он поставил чашку, чувствуя, как дрожат руки. Кацуми внимательно посмотрела на него,положив свою ладонь поверх его руки. —Я слушаю. —Я… мне нравятся… парни. И девушки тоже, наверное. Но сейчас… мне нравятся двое парней, — он выпалил это на одном дыхании, не отрывая взгляда от скатерти. Тишина длилась вечность.Потом он почувствовал, как мамина рука мягко приподнимает его подбородок. —Спасибо, что сказал мне, — её голос был тёплым и твёрдым. — Я люблю тебя, Чифую. Всю твою жизнь. И твоё сердце — только твоё. Кого бы оно ни выбирало. Это былопринятие. Полное и безоговорочное. От нахлынувшего облегчения у Чифую снова выступили слёзы. Кацуми обняла его, осыпая поцелуями в лоб, как в детстве, и шептала успокаивающие слова: «Всё хорошо, сынок. Всё будет хорошо». Но обещание, данное в темноте, всё равно казалось зыбким. Грустно прошедшая неделя, месяц, год... Учёба, будни, переписка, которая то оживлялась, то затухала. Баджи и Казутора жили в другом районе, встречи были редкими и краткими. Жизнь пыталась затянуть его в свою обычную колею. Иногда, особенно холодными зимними вечерами, Чифую ловил себя на мысли, что тает, как последний сугроб в марте. Становится снова тем замкнутым, колючим парнем, каким был до лета. И это было страшно. --- Наступление следующего лета встретило Чифую выпускными экзаменами и тихим отчаянием. Обещанной встречи не было. Переписка с Кейске и Казуторой сошла на нет месяц назад. Он уже почти перестал верить в сказки. Как-то июльским вечером мама, пришедшая с работы, застала его лежащим на диване и бесцельно листающим ленту. —Сынок, у меня интересные новости, — сказала она, стараясь звучать бодро. — В нашем доме появились новые соседи. Только въехали. —И что? — безразлично пробурчал Чифую. —Семья Баджи. Очень… яркие люди. Мама — стильная дама с фиолетовыми волосами. Папа — молчун. И сын… Кейске, кажется. Чифую замер.Сердце провалилось в пятки, а потом взлетело к горлу. Он медленно сел. —…что? —Они на втором этаже. Прямо над нами, — улыбнулась Кацуми, и в её глазах играли искорки. Она всё знала. Она всегда знала. — Пойдёшь знакомиться?