Семь шагов за гранью

      Клиника Святой Елизаветы, как ни странно, являлась далеко не худшим местом, в котором Келли доводилось бывать. И «психи» здесь были разные. Много было просто странных людей, но не более странных, чем жители Эн-Эй, которых Келли каждый день видел на улицах.       Один мужчина по имени Гордон в первый же день осторожно, бочком подошёл к Келли и поинтересовался, обращал ли он внимание на лица водителей.       — Каких именно? — спросил Келли.       — Любых. Всех тех, кто водит автомобили.       — А что с ними такое?       — У них очень странные глаза, — сказал ему Гордон. — И если присмотреться, видно, как к ним в затылок входит трубка.       Гордон был мужик лет пятидесяти, в очень старой, поношенной одежде, уже потерявшей первоначальный силуэт и цвет, какой-то равномерно серой — серые штаны, которые могли бы быть когда-то рабоче-военного образца, рубашка и куртка. Всё это было потёрто до мягкости носового платка. Кожа у него была как будто кирпичного цвета, волосы — тоже серые, под стать одежде, мягкие, свалявшиеся. Водянистые серо-голубые глаза он обычно отводил в сторону, стараясь смотреть на правое плечо собеседника. Гордон был тихим, больше молчал и постоянно перечитывал одну и ту же разваливающуюся книгу без обложки. Сестра Муроу утверждала, что какой-то технический справочник.       Из тихих же была женщина по имени Анджела, очень приятная худенькая блондинка неопределённого возраста. Её лицо и шея, впрочем, были покрыты морщинами, а на руках крупно выделялись вены, но Келли отчего-то думал, что это побочный эффект, и на самом деле Анджела моложе, чем кажется. Она вообще не выглядела сумасшедшей, странность была разве в том только, что Анджела, как и Гордон, почти всё время молчала, только улыбалась иногда.       Фила Декарта все здесь хорошо знали, оказывается, его мать Рэйчел провела последние годы жизни в этой же клинике. То есть не именно в этой — старое здание сгорело — но всё-таки. Это Келли рассказала сестра Муроу. Почему-то знание о том, что мать детектива тоже была пациентом клиники, добавило Келли симпатии к Декарту.       Здесь было некоторое количество пациентов, которые действительно показались Келли несколько не в себе, но все они были безобидны. Каждый жил в каком-то своём собственном мире.              Пожалуй, главным плюсом в его нахождении здесь было знакомство с доктором Джозефом Ван Даммом. Чувство узнавания, посетившее Келли в самую первую встречу с доктором, со временем как будто ещё усилилось. Ему казалось, что они как будто бы даже лучше понимают друг друга, чем кого-либо ещё из окружения. Таблетки, которые доктор выписывал Келли, были пустышками — Ван Дамм не сказал об этом напрямую, но Келли догадался. Таблетки были больше нужны для поддержания видимости работы клиники. Возможно, первое время ему действительно давали успокоительное, но потом уж точно нет.       А ещё Джозеф Ван Дамм единственный из всех спросил его о заряднике для телефона.       Келли в первую минуту потерял дар речи. Потом опомнился и, ощущая как пересохло в горле, поинтересовался, не знает ли доктор, где здесь можно достать новый. Док в ответ покачал головой:       — Ни достать, ни собрать не получится.       — У меня там все документы, — чувствуя, что улыбается самым жалким образом, сказал Келли.       — Я так и понял, — кивнул док. И добавил: — Придётся всё начать с нуля.       Господи, до чего же мировой парень!              

*

             Келли рисует мюкаса в альбоме. Мерзкие создания, эти мюкасы, на самом-то деле. И как Энди с Максом до них вообще додумались? Искажённые пропорции, вытянутые конечности и омерзительная морда. Келли борется с желанием сперва густо зачирикать рисунок, а затем вырвать лист из альбома и уничтожить его. Это просто картинка, напоминает он себе.       Но…       Не его ли я видел на кладбище?       Келли переворачивает страницу, глубоко вдыхает, пытаясь сконцентрироваться.       Просто нарисуй то, что ты видел.       Рука движется как будто сама по себе, вырисовывая детали, которые Келли вряд ли бы успел разглядеть. Некоторое время спустя он с отвращением откладывает альбом. Вышло совсем не то. Не то, что он видел. И как будто даже не кладбище, а какой-то перекрёсток и спрятавшийся за деревьями полуразрушенный дом.       И жуткая пародия на человека и собаку одновременно, склонившаяся над бездыханным женским телом.              

*

             Есть ещё один персонаж, встреча с которым стоила того, чтобы попасть в сумасшедший дом. Это Борис Левелл, настоящий Борис Левелл. В том, что он именно настоящий, Келли ни минуты не сомневается: он видел его фото прежде, у него были все выпуски «Синего меча» и «Аматэлы», не считая прочих проектов этого автора. Впалые щёки, большие глаза, оттопыренные уши, весь какой-то монохромный, словно карандашный набросок самого себя, лучшего в мире рисовальщика Бориса Левелла.       В конце концов, Келли — уже здесь — видел, как Левелл продолжает рисовать.       Левелл таинственно исчез, когда Келли был ещё несмышлёным карапузом, едва вставшим на свои по-младенчески пухлые ножки в попытке сделать первые шаги. Спустя двадцать лет был признан погибшим. И вот, пожалуйста! Знаменитая тощая фигура, скрючившаяся над альбомными листами. Сестра Муроу с гордостью сообщила, что все законченные работы Левелла хранятся в особом несгораемом сейфе, это была инициатива Ван Дамма, и Келли от души благодарен доктору за его чуткость. Его мир многое потерял после того, как исчез знаменитый автор комиксов о мирах на грани мрачного фэнтези и киберпанка.       Келли прикусывает одну из штанг пирсинга в губе. Медленно оглядывается, обводя окружающее пространство (он находится в больничном коридоре) глазами. Этот мир. Он похож на миры Левелла.       Он похож на то, что они с друзьями придумывали, опираясь на миры Левелла.       Я нахожусь в нарисованном мире — мысль мелькает молнией и исчезает, оставляя после себя лёгкий аромат озона. Келли чуть усмехается. Как будто раньше было иначе.              

*

             Джозеф Ван Дамм в своём кабинете отпирает сейф, в котором хранятся альбомы Бориса Левелла. Рисунки напоминают ему другого автора, но Джозеф по отработанной привычке не разрешает воспоминаниям смешиваться с тем, что видит сейчас собственными глазами. Тогда — это было тогда. Помимо работ Левелла в сейфе лежат ещё некоторые странные предметы: непонятный металлический жетон, круглый, с двумя дырками почти у самой грани, и с миниатюрным потухшим экранчиком по центру, доставшийся ему от Анджелы Хорн; старая газета в жирных пятнах, аккуратно разглаженная и переложенная листами бумаги, — собственность Гордона Стикса, примечательна тем, что повествует о событиях, которые никогда не происходили (если верить местным). Со своим техническим справочником Гордон расстаться был не в силах, да Джозеф и не настаивал. Ему бы тоже хотелось иметь перед глазами что-то, что напоминало бы ему о его (недавней, всё ещё продолжающейся, завершившейся, ушедшей) молодости. В этом же сейфе — телефон Келли Марино, севший и бесполезный. Бесполезный даже если бы аккумулятор работал. Рядом с ним — смартфон самого Джозефа.       Если бы не старый Вайдер, Джозеф сидел бы по ту сторону двери, в одной из комнат для пациентов.       Вся штука заключается в том, как ты сам определяешь своё место — к такому выводу он пришёл уже давольно давно. Джозеф берёт в одну руку свой смартфон, в другую — телефон Келли Марино, взвешивая их. Конструкция Марино кажется легче и изящнее.       В этом городе гораздо больше пришельцев, чем кажется на первый взгляд. Вайдер кое-что рассказывал ему. Его теория об Олдере как о своеобразной временнóй отмели…       Отмель. Сито. Зал ожидания. Перекрёсток миров. Сорок два. Называйте это, как вам угодно — вы всё равно не приблизитесь к пониманию.       Джозеф кладёт оба телефона обратно в сейф и запирает его.