Не сожалейте

Говорят, душевные раны рубцуются — бездумная аналогия с повреждениями телесными, в жизни так не бывает. Такая рана может уменьшиться, затянуться частично, но это всегда открытая рана, пусть и не больше булавочного укола. След испытанного страдания скорей можно сравнить с потерей пальца или зрения в одном глазу. С увечьем сживаешься, о нём вспоминаешь, быть может, только раз в году, — но когда вдруг вспомнишь, помочь все равно нельзя.

-Фрэнсис Скотт Фицджеральд.

— Павел Олегович, я уже всё для себя решила, — восково-бледная девушка, до этого методично прокручивавшая в голове теперь уже состоявшийся диалог, держалась вблизи панорамного окна, внимательно рассматривая порхающий за стеклом снег, — новая коллекция успешна, документация, как и недавно препроводительная доверенность с правом подписи в порядке. Мне больше нечего делать на посту президента. Прошу, примите это как данность и всем станет легче, — она была намерена стоять на своём до конца, измученная непрерывными поединками с «ветряными мельницами». Интересно, мог ли Мигель де Сервантес представить какой след оставит в душах почитателей? — Вы хорошо подумали, Катерина Валерьевна? А разве у неё был выбор? — Да. Андрею Павловичу пора вернуться. Он исправился, всё осознал, — девушка мастерски врала, (и когда только успела так поднатореть в этом чудном умении?) не будучи до конца уверенной в силах Жданова младшего; однако даже стоические чувства долга и всепоглощающей вины за собственные проступки недавнего прошлого теперь не могли её удержать. — Вы так защищаете моего сына, — мужчина блаженно улыбнулся, скосив глаза в сторону девушки, — это подкупает. Знаете, именно о такой жене для него я всегда и мечтал. — Павел Олегович, думаю, это лишнее, — разговор начинал претить Кате и Жданов обязательно заметил бы это, не будь он так поглощён собственными бредовыми фантазиями о будущем единственного сына, — я не защищаю его, просто достаточно хорошо осознаю роль Андрея Павловича в жизни компании. К тому же, он помолвлен с Кирой Юрьевной, и насколько я знаю, у них всё хорошо. Хотя можно ли было считать незакатный бег по гадесову кольцу скандалы-измены-примирения чем-то положительным? — Что ж, вы абсолютно правы. Андрей действительно любит Zimaletto. А что касается их с Кирой отношений… — Павел осторожно дотронулся до матового плафона настольной лампы-единственного источника света во тьме кабинета, — это, на мой взгляд, патология, не имеющая ничего общего с настоящим чувством. Поймите, девочка близка нашей семье, — он ненадолго умолк, буквально кожей почувствовав, что наконец завладел вниманием Катерины, — за прошедшие годы она стала для нас родной дочерью. Внезапная гибель Юры и Марины подкосила всех без исключения и мы с Ритой посчитали своим долгом отдать их ребёнку свою часть родительской любви, — горестный вздох мужчины прошил давящую тишину, повиснув где-то под потолком, — к тому же, на момент смерти Воропаевых она была младшей. Кристина переживала горе в одиночестве, сразу после похорон улетев на Андреяновские острова; Саша, в силу характера, не принимал ни нашей жалости, ни помощи, — мужчина выглядел задумчивым и уставшим, — а сейчас я наблюдаю как Кира, наша девочка…она мучается. Разве любовь способна заставить человека так страдать? — его собеседница не смогла окоротить злую усмешку, запоздала понимая как это выглядит со стороны, — простите, вам наверное не интересно, — изумленный происходящими с Катериной метаморфозами Павел вскинулся, посмотрев на неё в упор, — и всё же. Неужели вы никогда не допускали мысли об отношениях с Андреем? — заметив, какой бешеный ритм принял почти не слышный до этого стук женских пальцев о гладкую поверхность стола, он поспешил добавить, — вопрос исключительно гипотетический. — Что конкретно я допускала-ни столь важно. Андрей Павлович-порывист, экспрессивен, порой несдержан, слишком… — Слишком другой. — О чём это вы? — О ком. Сашка, — взгляд Павла явственно смягчился, обнародуя прелестные морщинки-лучики вокруг глаз, — секретариат гудит как растревоженный улей. Хотите напоследок услышать совет от пожившего человека? — мужчина положил руки поверх её подрагивающих ладоней и добившись несмелого кивка, продолжил, — просто любите его. Этого будет достаточно… С этими словами Павел Олегович скоропалительно удалился, оставив не успевшую опомниться Катерину наедине с безрадостными мыслями.

За три недели до этого

Поверьте, Александр Воропаев умел ухаживать за женщинами. Он действовал со всей возможной деликатностью, филигранно и ненавязчиво, но при этом открыто демонстрируя всю искренность своих мотивов; эдакий джентельмен из настольной книги авторства Петра Метузала. Никакого дешёвого китча в виде безвкусных открыток с нелепыми стишками-ви́ршами и пресловутого молочного шоколада в яркой обертке. Исключительно рыцарские проявления повышенного интереса. Казалось, он и занят был только тем, что беспокоился, как например она доберётся до места работы и обратно, а потому предпочитал самостоятельно подвозить девушку, лишь изредка, в минуты чрезвычайной загруженности прося об этом своего водителя Диму Новосёлова-не по годам седовласого юношу, сопровождающего их нечастые поездки ироничными, но добрыми шпильками, отпускаемыми в адрес Воропаева. Порой Александр появлялся на пороге её кабинета под вечер, с уже привычной, а оттого абсолютно естественной атрибутикой: чарующей улыбкой, каждый раз получавшей вольную в присутствии Катерины, колкостью вперемешку с комплиментом, бережно упакованным ужином из одного и того же ресторана «Sabor de la Vida» и всегда разнородным сочетанием цветов; Он нисколько не смущался, кавалерийским шагом пересекая коридор с очередной благоухающей охапкой под аккомпанирующие возгласы воодушевлённой части женского коллектива, собиравшейся около ресепшн как по будильнику; баловал девушку разнообразием пионов, кустовых роз, анемон, элегантных гортензий, отдавая предпочтение нежным оттенкам цветов и сопровождая их обилие крошечными открытками, подписанными узнаваемым раскинувшимся почерком с полюбившимися ей черточками над «т» и «й», содержание которых бессменно вызывали у девушки счастливую улыбку и смущенный румянец.

— Не думай обо мне лучше, чем есть на самом деле, а то мне будет очень тяжело соответствовать.

— Любишь преуменьшать свои достоинства?

— Хочу быть с тобой честным, не более.

Женсовет настойчиво донимал её, на время оставив в покое растерявшую всю наносную победоносность Клочкову и в очередной раз забыв перемыть косточки новоприбывшим моделям, удостоенным белозубой улыбки Андрея Жданова. Всех интересовал ответ на единственный вопрос: Что происходит между Пушкаревой и Воропаевым? Однажды после обеда, вездесущей Амуре, обладающей как оказалось грацией пантеры и скрытностью разведчика, удалось выцепить и уволочь Катю в кабинет директора с абсолютно фанатичным желанием всё разузнать. — Видишь, Катюш, дама бубен-это ты, а король бубен-он, — Буйо ловко тасовала пестрящую красками колоду, хмуря тонкие брови, — восьмёрка пик-ревность. Сильная, просто сумасшедшая, а вон в углу король пик заякорился, только рядом с ним-шут…гаденький персонаж, — она протяжно вздохнула и вдруг задорно расхохоталась, позвякивая разноцветными бусами, — а червы-то… семёрка, шестёрка и девятка. Пушкарян, да это любовь. Он просто одержим, причём уже давно. — Не может быть, — словно завороженная, девушка внимала предсказаниям, пока ещё слабо представляя их осуществление в действительности. — Поверь, может. Хотя, — Амура вдруг затихла, внимательно разглядывая разномастные карты, — есть кое-что ещё. Вот, глянь сюда, — она ткнула наманикюриным пальчиком в семёрку пик, — видишь? Хлопоты, слёзы. И препятствия в любви. Много. — Какие? — в моменте Катерина кажется напрочь забыла о приближающейся встрече с поставщиками тканей и фурнитуры. Оно и не удивительно. Какие, спрашивается, пуговицы, когда перед носом такое творится?! — Не пойму. Но скажу одно-вы оба чего-то боитесь. И пока всё будет так продолжаться-сблизиться не сможете. Не ошибись, подруга, — счастливая обладательница копны курчавых волос скрылась за дверью, задорно подмигнув девушке на прощание. Стоило ли говорить о том, что не все были рады подобному развитию событий? Андрей, сродни душевнобольному с приступками гнева, переодически воссоздавал пушечные выстрелы посредством метания вещей со стола, а Малиновский примерял на себя амплуа змия-искусителя, умело провоцируя удивительно послушного друга на бездумные поступки, вроде тщетных попыток поговорить…если подобные манипуляции вообще можно было назвать разговором: «…Катенька, неужели вы забыли как хорошо нам было вместе…?» «…Признайтесь, вы всё ещё меня любите…!» Прочувствовав всю глупость советов верного оруженосца на собственной шкуре, Андрей вскоре сдался. Раздутое эго, всё больше походящее на миларовый шарик не выдержало, а сам он начал заранее предугадывать исход каждого последующего прецедента, выводящего уровень сплетен о его неудачливости и её непримиримости на новый, международный уровень. Жданов может и сдался, а вот Малиновский-нет. Только преследовал он, надо сказать, иные цели. Так, в один из особенно трудных рабочих будней он вдруг заявился к ней в кабинет, не удосужившись даже постучать. — Катерина Валерьевна, к вам можно? — Роман заметно лебезил, демонстрируя гомерический оскал, как назло отлично сочетавшийся с вычурной рубашкой ядовито-зелёного цвета. — Проходите, Роман Дмитриевич. Двери моего кабинета всегда открыты для вас, — из книги Генри Глейтмана «Основы психологии», прочитанной в далёкой юности, Катя помнила статью о гормоне остеокальцине, вырабатываемом клетками костной ткани, что в свою очередь провоцирует медиатор физиологической реакции «Бей или беги». Что из этого она выбрала бы на этот раз? — Вы так любезны. Однако, по всей видимости утомились и подзабыли, что всего лишь исполняете обязанности президента. И это кабинет Андрея, хоть и пока его, подчеркиваю, временно, занимаете вы. Поверьте, он скоро вернётся на законное место, — Роман плюхнулся в кресло для посетителей, одним ловким движением откинув со лба светлый вихор. — Зачем вы пришли? — Катю поразила резкая смена тона мужчины и по позвонкам прошёлся лёгкий холодок иррационального страха. Бить? — Отчего же вы так неприветливы, госпожа и.о.? — Малиновский демонстративно закинул ноги на стол, плотоядно ухмыляясь, — я принёс на рассмотрение некоторые свои предложения, — его взгляд предсказуемо наткнулся на пышную композицию цветений, — роза Венделла. Оригинально, ничего не скажешь. Уверовали во внезапно обнаружившиеся чувства Воропаева? — Это не ваше дело. Бежать? — Наивность подобна смерти, Катерина Валерьевна. Особенно в вашем случае. Забыли о его изощренных издевательствах? Вычеркнули из памяти неприкрытое глумление? Он же себя даже не сдерживал. Почему сейчас всё так резко изменилось? Не догадывайтесь? Давайте, подумайте, Катенька. Вы же умница. В довершение хочется напомнить, как совсем недавно вы также свято верили в любовь Андрея и сами были не прочь послужить ему в роли каморочной собачки. «Женщины — удивительные существа. Чем больше они страдают, тем больше они любят…» — нараспев произнёс он, — так кажется утверждали наши далёкие предки? Что думаете на этот счёт? — Прекратите. Может замереть? — К вашему сведению, если бы не я, он бы даже слова вымолвить не смог. Его же от одной только перспективы так заполучить кресло воротило. Или вы действительно посчитали что хоть один мужчина мог воспылать к вам светлыми чувствами? — его чудовищный гогот прервал оглушительный удар хлипкой двери о косяк. — Малиновский, ты забываешься, — Воропаев с грохотом влетел в кабинет, быстро преодолев расстояние между ними и одним махом скинув со стола ноги мужчины, — вон отсюда. — Возомнил себя хозяином? — Катерина, стоявшая поодаль, пребывала в состоянии «замедленной съемки», не в силах противостоять Малиновскому и остановить их с Александром схлестку; почему-то в тот момент ей на ум пришло каноническое описание, данное химере Гомером в «Илиаде»: голова и шея у чудовища от льва, а вместо хвоста-змея. Может именно так и выглядел бы гибрид двух акционеров? — …даже если вы и спите, — Роман ткнул пальцем в ошарашенную Катерину, — к заветной цели, Воропаев, тебя это не приведёт. К тому же, сюжет с обольщением дурнушки ради президенства давно вышел из моды.

…обольщение дурнушки…

— Ты в порядке? — Воропаев был в ярости, что подчеркивали и брови, сведённые к переносице, и бегло играющие желваки, — что ещё этот кретин успел тебе наговорить? — Н-ничего такого. — Я отвезу тебя домой, — тон мужчины явно намекал на то, что возражений он не потерпит и в любом случае сделает так, как посчитает нужным. — Но до конца рабочего дня ещё пол часа, — пока не пришедшая в себя девушка старательно концентрировалась на единственном несокрушимом, подобно монолиту-работе, отчаянно желая сдавить голову руками в попытке навсегда забыть колотящиеся в висках слова Малиновского. — Ничего страшного, здание компании не рухнет без тебя, а остальное потерпит до завтра. К машине Александр вёл Катю под руку, ибо идти самостоятельно она была не в состоянии, еле волоча ногами по асфальту.

«…это к президентству тебя не приведёт…

…сюжет с обольщением дурнушки уже давно вышел из моды…»

— Кать, посмотри на меня, — девушка очнулась, за тягостными размышлениями даже не заметив как они доехали, остановившись неподалёку от тусклого, плохо освещенного подъезда, — что с тобой происходит? — сейчас Александр разительности отличался от себя привычного: хлёсткого практика и карьериста, всегда беспристрастного, за версту отдающего промозглым холодом. Не был он и тем, кого Катя привыкла видеть рядом с собой в последнее время: по-прежнему ядовитым, но при этом явственно потеплевшим, словно очнувшимся от длительного летаргического сна. Тем, кто с ироничной ухмылкой наблюдал за ней из-за угла; провоцировал столкновения нос к носу и экспромтом сочинял буриме, произносимые жарким шёпотом совсем рядом с молниеносно краснеющим и чуть позже зацелованным ушком: «Катенька летела, летела, И села; На стуле сидела сидела; Сашу повалить успела- И вновь улетела.» И прищур его лукавый, и наклон головы знакомый. И улыбка…ставшая родной. Нынешний, он нервно барабанил пальцами по рулю, горел злостью и каким-то нечеловеческим отчаянием; смотрел не на неё, не сквозь, а вглубь, с толикой обречённой детской растерянности, словно чувствовал приближающееся поражение. Саша-мальчик, так и не научившийся мириться с жизненными потерями. — Ничего страшного, просто немного устала, — она отстранилась; слишком быстро отвернулась к окну, впервые так невыносимо желая избежать встречи с изучающим взглядом пронзительных глаз цвета куро. — Это из-за слов Малиновского? — Нет. — И за что им всё это? — Что тогда? — Хочешь знать? — поневоле вырвавшийся женский окрик сорвался на задушенный хрип, — уверен? Что ж…он в мельчайших подробностях поведал для чего тебе нужна такая как я. Ты ведь пользуешься мной также как тогда Жданов, да? Хочешь добраться до президентского кресла? Мы ведь знаем-цель оправдывает средства! Внезапная тишина-пустая и оттого невероятно пугающая растворилась в воздухе ядовитым облаком ртути, мешающим вздохнуть полной грудью. — А ты? Поверила ему? — он горько ухмыльнулся, с трудом сдержав в груди беззвучный смех, — не отвечай, сам всё вижу. Что ж, я вас не задерживаю, Катерина Валерьевна. — Что? — Уходи, — мужчина на мгновение замолчал, шумно втянув носом воздух, — я тебя больше не побеспокою. Встречаются, чтоб разлучаться, Влюбляются, чтобы разлюбить, Мне хочется расхохотаться, И разрыдаться — и не жить! Кто бы мог подумать? Вздор! Жестокая нелепица, питаемая ненасытным осоловелым страхом потенциального предательства, пережить которое казалось на этот раз невозможным, затянула её в вихрь самоистязания, вынудила подписать собственный смертный приговор. Казалось, на неё ополчился весь свет. Ничто больше не держалось в руках, раскалывалось, расслаивалось, распадалось, оставляя после себе многочисленные колючие осколки-остатки былого пронзительного счастья. Поначалу она искала встречи с Александром. В ожидании слонялась, чувствуя на себе вопрошающие взгляды коллег, не привыкших видеть её без дела; готовилась к решающей встрече акционеров, словно та была для неё судом, на который он не явился, тем самым дав отмашку класть голову на плаху под мелодичный звон бокалов и красноречивый панеги́рик в честь Андрея, получившего таки доверенность на «Никамоду» путём применения разнообразных методов, вплоть до использования пресловутых шантажа и клеветы; а поздним вечером, не найдя в себе сил даже раздеться, утробно, раненым зверем выла, лёжа на зелёном, напоминающем лужайку коврике в прихожей, ощущавшимся теперь единственным ярким пятном в ещё более пустой и необжитой, чем до её въезда, квартире. По прошествию времени, из непреднамеренно подслушанного и переданного ей разговора Воропаевой и Клочковой стало ясно куда пропал Александр. Он улетел. В Берлин-город на Шпрее.

Какая откровенная насмешка судьбы.

Столица, когда-то приютившая её, тогда ещё наивную практикантку, юбилейную обладательницу розовой ретроспекции, теперь согревала в своих объятиях и его. Амура стыдливо продолжала парафраз, лепеча о его новой работе в Германии и скоропалительно развивающемся романе с красавицей Эрной-актуарием и специалистом в сфере страховой математики, наблюдая как на глазах побледневшая Катерина вяло оседает на пол. — Катюша, держись за меня, — Буйо стойко выдержала боль впившихся в кожу пальцев, помогая девушке сесть на диван и без страха падения прикрыть глаза. — Амура, я его потеряла. Помнишь, ты предупреждала? Я всё-таки ошиблась. — Что значит потеряла? О чём ты говоришь? — Всё разрушилось из-за моего страха. Я испугалась, посчитала что Саша такой же как и Андрей. Знала ведь что это не так, знала и всё равно позволила подобным мыслям пробиться. — Он поэтому больше не приходит? — даже не будь Амура гадалкой в третьем поколении, всё равно бы догадалась о произошедшем, бросив один только взгляд на осунувшуюся за столь короткий срок подругу. Еле заметный кивок лишь сильнее укрепил её подозрения. — Всё исправится, Кать. Вот увидишь, всё будет по-прежнему, — возможно ли было довериться человеку, изверившемуся в собственных словах? — от судьбы всё равно не убежишь, даже в другой город, — добавила она уже шёпотом. Ответом на это стали бессильные женские слёзы… …Перестрадай же меня! Я всюду: Зори и руды я, хлеб и вздох, Есмь я и буду я, и добуду Губы — как душу добудет Бог: Через дыхание — в час твой хриплый, Через архангельского суда Изгороди! — Все́ уста о шипья Выкровяню и верну с одра! Сдайся! Ведь это совсем не сказка! — Сдайся! — Стрела, описавши круг… — Сдайся! — Ещё ни один не спасся От настигающего без рук: Через дыхание… (Перси взмыли, Веки не видят, вкруг уст — слюда…) Как прозорливица — Самуила Выморочу — и вернусь одна…