Многогранное соцветие

Дотторе не заметил, как уснул, приятный запах окутывал его, он не хотел просыпаться. Признать кому-то в чувствах намного, наверное, легче, чем принять эти эмоции и симпатию в собственном разуме. Дотторе разрывался, думать над этим вовсе не хотелось, и он, прикрыв крепко глаза, слышал, как громко бьется сердце Панталоне. Безумно больно от осознания, что этот человек не может принадлежать ему, да, и кому-то другому тоже. Он не вещь и не собственность, но мысли, подкрадывающиеся посреди, ночи не давали никакого покоя. Дотторе запутался, старик твердил ему всякие глупости, жаловался, что юноша попросту тратит свою жизнь на постоянную гонку с богачами, на попытки ухватиться рукой за небеса, опустив их вниз. Панталоне сказал, что он не достоин всех этих поступков, но Дотторе не согласен с таким его решением. Он достоин всего этого, достоин того, чтобы добиться его наконец-то свободы. Панталоне тихо засопел, когда Дотторе попытался подняться, скоро начнет рассветать, нужно было возвращаться домой, Лин Сан явно нервно постукивает по старому прикроватному столику, считая мысленно сколько заплатил Дотторе за этот вечер. Лоне перевернулся, уткнулся носом в его грудь, прижавшись крепко, его руки бродили по спине. Дотторе сглотнул, отчего дернулся его кадык, и перестал двигаться совсем. Спящим Панталоне казался еще красивее и безупречнее, а черные волосы волнами струились по постели и подушке, а в сочетании с фарфоровой кожей, по сравнению с загаром Дотторе, он был идеалом красоты для всех, не только для женщин, но и для мужчин. Их особенно терзали похотливые мысли, посещающие регулярно при одном лишь взгляде на Панталоне, но Дотторе другой, все его желание состояло лишь в одном — выпустить из заточения. Правда и похоть достигала его, когда Лоне тихо сопел в его шею, словно специально касаясь губами кожи. Лин Сан давно уже начал говорить Дотторе своим голосом, как кандидат на пост чиновника императора: -Уже и двадцать стукнуло не помню и когда, а ты еще ни разу никого не поцеловал, — старик фыркнул. — Да, я в тринадцать лет знал, что такое публичный дом, а ты непонятно для чего и кого хранишь свою непорочность. Дотторе не выдержал и пропустил пальцы сквозь смольные шелковые волосы. Солнце медленно поднималось, небо окрашивалось в оранжевый оттенок. Нужно было уходить. Полежав еще немного, Дотторе заставил себя подняться, но тем самым разбудил Панталоне, на этот раз не удалось сбежать незамеченным. Когда он спал на полу это было более возможным, чем выползти из объятий. -Ты придешь? — сонно проговорил Панталоне, пояс на запахнутой рубахе расслабился, и рукав сполз с плеча, оголяя кожу и ключицы. — Или ты вновь не можешь дать мне ответ? -Не знаю, но постараюсь придти раньше, — Дотторе потирал сонные глаза. — Нужно закончить некоторые дела, обещал старику собрать травы. Лоне свернулся на кровати, приобняв подушку и сильнее укрывшись одеялом. Просыпаться не хотелось, но без присутствия Дотторе постель казалась ужасно пустой. Он уже начал тосковать, наблюдая взглядом за медленными сборами, пока мужчина не скрылся за плотной ширмой, расписанной изображением дракона среди цветов. Перед тем, как уйти Дотторе тихо окликнул: -Я пойду. Панталоне довольно быстро поднялся на ноги, босиком дойдя до него, прижавшись крепко во спины, руки обвили талию, поэтому Дотторе не любил уходить, когда Лоне не спит. Он попросту его не отпускал. -Ложись спать, иначе весь день будет клевать доску с шашками носом, — проговорил он, пытаясь выбраться из кольца цепких рук. Панталоне крепче сжал и вздохнул. Не хочет отпускать, хочет подольше постоять вот так, побыть рядом, слышать его дыхание, вернутся в безмятежность, когда они были еще детьми и многие проблемы их не беспокоили. Лоне хотел сказать, что любит и уже давно, как минимум со своего осознанного возраста, но, сжав губы, промолчал. Оба проглатывали чувства, да и он никогда толком не знал, как правильно преподнести свою любовь. Мать Панталоне и до его рождения имела скверный характер, но после появления ребенка на свет стала еще язвительнее и оскалилась на всех людей, даже хозяйка публичного дома могла услышать от нее ругательства в свой адрес. Часто женщина всматривалась в аметистовые глаза Панталоне своими черными, словно покрытыми белой пеленой гнева, глазами, впиваясь ногтями в детскую кожу на подбородке. Она ненавидела этот оттенок, ненавидела эти глаза, доставшиеся Лоне от его отца. -Глупая дрянь, если сама никчемно себя повела, так хоть ребенка не вини, — хозяйка «Цветка дракона» отпихнула Патрицию за плечо в сторону. — Иди работай! -Может мне еще стать прислугой?! — гневно цокнула языком женщина. — Нужно было избавиться от него сразу, а не ждать этого лживого подонка! Отец Панталоне был одним из чиновником, обещал выкупить, говорил, что заберет Патрицию вместе с ребенком, внес малую часть залога, а потом, когда беременность все же окончательно подтвердилась он исчез. Вероятнее всего он был северянин, приехавший на юг по личным делам, а на другом краю страны, за пределами красного квартала, у него имелись жена, дети и брак. Он провел Патрицию вокруг пальца, оставив у полностью разбитого корыта с маленький ребенком. Ее спрос упал, женщина считалась второсортной, а рождение мальчика, еще сильнее ее расстроило. Да, они были похожи, практически одинаковы, но эти аметистовые переливающиеся глаза каждый раз напоминали Патриции о мужчине, испортившего ее жизнь. Болея, женщина становилась еще хуже, еще злостнее и еще более обиженной на весь окружающий мир, срываться ей оставалось только на собственного ребенка, ухаживающего за ней. Проводя время в доме Лин Сана, Панталоне возвращался в пропахшую благовониями комнату, от застоялого запаха в не проветриваемом помещении после поля усыпанного цветами, дышать становилось трудно. Патриция выкуривала трубку с опием, утоляющим боль в ее теле, точнее маскируя болезнь за белой дымкой, смотрела на Панталоне потерявшими свой оттенок глазами и сказала: -Ты в него влюблен. Панталоне замер, поднос с чашами затряс в его руках, вся уборка оставалась на нем. Он повернулся к матери и сделал выражение лица, словно ничего не услышал. -Ты что-то сказала? -Как же глупо, — цокнула Патриция. — Думаешь, что твоя мать настолько потеряла рассудок, поэтому не видит очевидных вещей? — она стала суровее в лице. — Ты влюблен в ученика Лин Сана. Панталоне стоял еще к ней спиной: -Даже, если это так, то это имеет значение? — он подошел ближе, убирая разбросанные шашки на столе. -Имеет! — женщина отложила трубку в сторону. — Я скажу сегодня же, чтобы старуха выделила тебе пару клиентов, раз тебе нечем заняться! -Я не хочу работать в публичном доме, я уйду, как только… Патриция не дала ему договорить, притащив ближе к себе за волосы, от нее пахло гниющей плотью и сладкой пудрой, нанесенной огромным слоем на всю кожу не только лица. -Когда я умру?! — она сильнее сжала волосы. — Это ты хотел сказать?! -Вовсе нет, — ответил Панталоне, терпя подобное отношение от матери. -Твое тело — это оплата за мои долги! Это я решаю, как ты будешь им распоряжаться, — Патриция снова посмотрела в аметистовые глаза и вскинула бровями. — Ненавижу! Ненавижу! -То я чувствую к кому-то вовсе не связано никак с тем, что ты ненавидишь того человека. Пощечина. Громкая, болезненная, разжигающая кожу, щека начала болезненно щипать. Патриция резко отпустила комок волос Панталоне после того, как ударила его. -Ты совсем ребенок, не понимающий ничего, и твоя симпатия к мужчине — полный смех. Раз так нравится — будешь обслуживать клиентов вместо меня! Долг у Патриции накапал огромный, она, не смущаясь, брала себе большие партии опия, не отказывала в благовониях, ее заработок в день доходил до нуля. Терпение старухи исчерпалось, поэтому, как только Патриция сообщила, что теперь Панталоне будет подавать чай, играть на инструменте вместо нее, она слегка смягчилась, а тем самым у Лоне забрали свободу. Панталоне также стоял, обнимая Дотторе со спины, не отпуская. -Лоне, — послышался его спокойный голос. — Ты о чем-то задумался? -Вовсе нет, — он все же отпустил, отойдя на шага два в сторону. — Приходи поскорее, здесь слишком тоскливо без тебя.