Многогранное соцветие

Перемещая медленно шашки по игральной доске, Панталоне был погружен в свои мысли, вовсе не слушая, что говорит ему господин Акихидэ. Мужчина откинулся сильнее на спинку стула, наблюдая за движениями человека напротив, но после, не выдержав, спросил: -Сегодня ты крайне задумчив. Гром звенел сквозь закрытые окна, легкая вуаль слабо покачивалась, когда ветер окутывал дом своим вихрем. Панталоне, убрав руку от белой шашки, уставился на проливной дождь. Если попасть под такой можно промокнуть до нитки или же тяжело заболеть, и это знакомо ему так близко, что болью отзывалось в душе. -Вы останетесь, пока не стихнет дождь? — сказал Панталоне весьма однотонно. -Да, — ответил Акихидэ. — Не хочу промокнуть, пока буду идти до экипажа, но ты не ответил на мое предположение. -Вам так кажется, я просто не люблю гром, — он вернулся к игре. -Почему? — мужчина сделал свой ход. -Появляется чувство тревоги. Акихидэ слегка нахмурился, вновь переместил шашку и спросил, казалось бы в двадцать раз за все их встречи: -Почему не желаешь, чтобы я купил тебе свободу? Ведь я скоро покинул город, да, и красный квартал в целом. -Если вы удерживаетесь здесь лишь из-за меня, то вы тратите время попусту, — Панталоне хотел продержаться рядом с Дотторе хотя бы еще немного, хотя бы еще чуть-чуть. — Если переживаете, что меня могут выкупить, то можете внести залог или не думать об этом — только пока вы готовы внести всю сумму сразу. Акихидэ усмехнулся подобно хитрому лису, хрустнув костями на ладони. Панталоне был прав и по всей видимости похвала достатку придала мужчине еще большей важности. -Иногда я думаю, что… — он обошел Панталоне на один ход. — Ты намерен ждать, когда другой человек ухватиться за шанс и предложить госпоже лучшую ставку. -Ваши домыслы неправдивы, — Панталоне опять передвинул шашку в сторону. — Я же уже сказал вам, что у многих людей попросту нет такого состояния, чтобы провести хотя бы час в моей компании, а вы… — он отстраненно посмотрел на плотные портье возле окна. — Вы способны выкупить целый день моей компании. Акихидэ рассмеялся, за один вечер Панталоне удалось несколько раз подметить, что мужчина крайне богат, что очень забавило. Он и не заметил, как проиграл партию и огорченно вздохнул: -Вот же… проиграл, — на его лице застыла теплая улыбка, он потер подбородок кончиками пальцев. — И как же у тебя получается обходить меня каждый раз? -Моя мама была хороша в игре, — ответил Панталоне, заново выставляя шашки. — Поэтому я многое запомнил из ее стратегий. -Твоя мать была проституткой? — прищурив глаза, спросил Акихидэ и предугадывал ответ, ведь понять это было несложно. Панталоне слегка побледнел, остановив руку возле черной шашки, но все же ответил после громового раската: -Да. -Ох, понимаю, странный вопрос, — Акихидэ постарался перевести разговор, не развивая и дальше в неприятную тему, но Панталоне его опередил. -Какие цели удерживают вас в столице? — аметистовые глаза в полумраке казались еще темнее, чем являлись на самом деле. Мужчина усмехнулся, и Панталоне почему-то захотелось стереть с его лица эту циничную улыбку. Чиновники никогда не задерживались надолго без весомой причины и присутствие такого человека, как Акихидэ не ведет ни к чему хорошему. -Панталоне… — Акихидэ сделал ход первым. -Господин Акихидэ, я не тот человек, кому вы можете рассказывать сладостные истории о жизни за пределами красного квартала, поэтому можете не утруждаться придумывать ложь, — Лоне переместил шашку следом за ним. — Это ваше право давать мне ответ. -Никакой тайны нет, — брови Акихидэ свелись к перенносице. — Я просто узнаю о жизни на Юге, да… и все. -Я предположил, что кто-то из ваших знакомых был знаком с моей матерью, иначе не нахожу объяснения вашей заинтересованности во мне, — Панталоне сказал прямо, даже если мужчина откажется посещать его или выкупать, возможно, это будет и к лучшему. Он ничего не знал о своем отце, кроме оттенка глаз, присущему ему, а и возможно всей его семье. Дотторе часто говорил, что он не видел ни у кого такого красивого цвета радужки, да и цвет его алых глаз нельзя было заметить у окружающих. Патриция ни разу не сказала Панталоне об отце, ни единого словечка. Он не подозревал, что может существовать такая ненависть, разъедающая сердце и душу, затуманившая рассудок, пока его мать посещала лишь одна мысль, въевшаяся навсегда до последнего ее вздоха, — ненавидеть когда-то любимого человека. Акихидэ рассмеялся на предположение Панталоне и отверг его: -Нет. Это место мне посоветовали уличные торговцы, а ты — один из дорогостоящих цветов здесь. При очередном раскате грома плечи Панталоне дрогнули, шашка сдвинулась с поля, когда его запястье задрожало. Акихидэ продвинулся вперед: -Ты боишься грома? -Если это можно так назвать. В один из дождливых дней, когда проливные дожди нескончаемо шли около недели, а по улочкам протекали грязные ручьи, умерла его мать. Панталоне не знал, какие эмоции он должен чувствовать. Облегчение? А правильно ли это? Чувствовать, как с твоей души убирается груз заботы о больном человеке, груз оскорблений и маразма взрослого? Он запутался. Под конец жизни Патриция потеряла последний остаток своего рассудка и за милую душу могла кинуть посуду в Панталоне ослабленными руками и охриплым голосом говорила: -Ты испоганил мою жизнь! А когда жизненные силы угасали, она изредка шептала при возвращении Панталоне в комнату: -Прости. Патриция оставила огромные долги, неподъемные для многих проституток, поэтому ни о каком нормальном прощании и упокоении души не могло быть и речи. Хозяйка публичного дома была настолько зла и яростна за все годы нескончаемых истерик и оскорблений, что приказала попросту сгребсти бездыханое тело женщины в мешок, выкинув в яму к безымянных, а когда наладится погода — ее сожгут со всеми. Панталоне впал в истерику, хватаясь за подол платья старухи, упрашивал ее изменить решение. -Вставай! Ты позоришь меня перед другими публичными домами, — женщина одернула свое платье, пытаясь поднять его с ног, от дождя их укрывал небольшой козырек, но это не помогала, и она практически промокла. — Я кому сказала! Вставай немедленно! -Госпожа, но также неправильно! Вы ее ненавидите, но она не заслужила гнить в яме с отходами! — Панталоне продолжал просить, его ноги уже полностью промокли, а волосы прилипали к лицу. — Я прошу вас… -Нет, — и это был окончательный ответ. Дотторе нашел его на обрыве возле огромной ямы, куда стекала уличная вода, раскаты грома отдавались звоном в ушах. Панталоне на коленях сидел, склонив голову вниз, и сжимал ладонями землю, полностью промокнув, всматривался в эту зловонную бездну, пока на его волосы перестал лить дождь. Дотторе встал рядом, закрыв Панталоне своим плащом, с его лица также стекали огромные капли. -Ты пытался, — проговорил он. — Не вини себя. Панталоне молча плакал, сил не было, даже элементарно поднять голову и хоть как-то ответить, ему катострафически ничего не хотелось. Его мать умерла… не оставив после себя ничего, кроме ажурных шпилек для волос, даже места, куда можно прийти после ее смерти никогда не будет. Она вела себя ужасно, оскорбляла его, твердила, что ненавидит, но все еще оставалась его матерью. Из мыслей Панталоне вырвал Дотторе, он молча подхватил его на руки, испачканного в грязи и промокшего насквозь.