Вампирëныш

Аято сидел в пустой столовой, глядя в одну точку. Стол уже давно опустел — посуда убрана, на скатерти не осталось ни крошки, только тонкий запах вечерней трапезы витал в воздухе. Прислуга мелькала туда-сюда, кто-то даже спросил, нужно ли ему что-то ещё. Он не ответил. Он был… в шоке. Как старый, зависший компьютер, он всё ещё обрабатывал произошедшее. Или не произошедшее.  — Все ушли… — пробормотал он наконец. — Без меня. Голова медленно повернулась в сторону двери. Потом в другую. Потом обратно. Пусто. Даже Канато ушёл, не завизжав. Субару не швырнул ни одного стула. Шу — Шу не зевнул лениво. Рейджи не отчитал Юи. Юи! “И что вообще это было за странная напряжённость?!” Он резко встал, стул скрипнул. Кулаки сжались. — Они что, собрались без меня?! Кто-то... что-то... ОНИ ВСЕ ЧТО-ТО СКРЫВАЮТ! Аято метался по столовой, как зверь в клетке. Он вспоминал взгляды. Неловкость. Слишком плотную тишину. Слишком молчаливого Субару. Слишком бурчащего Канато. Слишком молчаливого Шу. И Рейджи… Рейджи даже не сделал Юи замечание! “Это уже подозрительно опасно.” Он хлопнул ладонью по столу. — Всё. Надо расследовать. Кто. Что. И почему — БЕЗ МЕНЯ?! Он вылетел из столовой, напугав стоящего в коридоре дворецкого. “Главное — действовать скрытно. Как мастер интриг. Как Шерлок. Как… Великий Аято!” План был прост: собрать улики, допросить свидетелей, следить за перемещениями братьев… И выяснить, какого чёрта они все влюбились и трахаются без него?! *** Аято крался по коридору, будто вор в собственном доме. Шторы дрожали от сквозняков, пол поскрипывал — но он шёл, сосредоточенный, напряженный. Где-то в далее хлопнула дверь, за стеной хмыкнул кто-то из прислуги, тени от свечей плясали по потолку. Взгляд бегал по дверям: может, кто-то проболтается. Может, кто-то опять что-то будет делать без него. И вдруг — знакомый голос. Визгливый, раздраженный и очень знакомый. — Нет, Тедди, они все ужасные! Шу вообще не должен был его трогать! Это неправильно. Это отвратительно. Я бы лучше умер, чем… Аято выглянул из-за угла. Канато сидел прямо на полу в библиотеке, окружённый пирожными, конфетами, карамельками и зефиром. Всё это он активно закидывал в рот, одновременно приговаривая Тедди что-то жалобное и обиженное. Редко можно было встретить этого брата в месте огромного количества книг. Если Рейджи его увидит, будет долго ругать из-за еды в библиотеке… — Канато, — проговорил Аято, выходя вперёд, — ты знаешь, что произошло за ужином? — Ты опоздал, — огрызнулся тот, не отрываясь от коробки с шоколадными конфетами. — Все уже всё поели. И всё увидели. А ты — нет. Ха-ха. Ты теперь не в курсе, Тедди! Он не в курсе! Аято сжал зубы. — Кто "все"? Что "увидели"? И кто с кем, черт возьми, спит?! Канато хихикнул и сунул в рот леденец. — Шу гадкий. А Рейджи... теперь с нами? Или не с нами? Я не понял. Он мне не нравится. Но он был... там. И Юи всё видела. Всё-всё-всё. Аято застыл. — Видела что? Канато с довольным лицом поднял взгляд: — Аято, ты правда не знаешь? — Если бы знал, не спрашивал бы! — Ха-ха-ха! Он не знает! Тедди, он действительно не знает! Шу и Райто были такие... мокрые. И жадные. А потом Юи стояла и смотрела. А потом сбежала. Канато обнял своего мишку, почти сияя. — И Шу потом ушёл с Райто в комнату. Мы с Субару их там ждали… Если бы он не пришел, я бы убил его… Интересно, а смог бы я сделать из него куклу… Чтобы он никогда не ушел… Аято молчал. В голове всё звенело. Виски пульсировали. — Шу, Рейджи, Райто, Субару, Юи... и даже Канато?! — он прошептал это, будто перечитывал список предателей. — Ты серьёзно, Аято? — Канато фыркнул. — Ты думал, что Шу будет ждать тебя? Молчание. Канато потянулся за еще одной конфетой. — Поздно, Аято. Теперь ты — один. Аято стоял в дверях, сжав кулаки, с лицом, полным решимости. Он всё понял. Он последний. Но он не сдастся. *** Аято стоял в коридоре, стиснув зубы. Мысли вихрем проносились в голове — воспоминания о пустом ужине, о взъерошенном Канато, о шокированной Юи, и главное — о том, как его не было. Его — Аято, любимца матери, первого, кто всегда врывался в центр любой драмы. А теперь... он был снаружи. Просто зритель, лишний. Он выдохнул. Искать слухи, ходить по углам, выспрашивать... Нет. Так он только окончательно скатится в положение отстающего. Всё слишком быстро меняется. Времени нет. Надо идти прямо к источнику. А источник, как ни странно, был очевиден — это был Шу. Аято прикрыл глаза. Он давно чувствовал, что со старшим что-то не так. Уже не тот ленивый блаженный призрак, что валяется с наушниками в библиотеке. Что-то в нём сломалось, пробудилось — и теперь это обволакивало весь особняк, густой туманной дымкой, напряжением, которое витало в воздухе. Аято, как ни старался, не поддавался этой странной энергетике. Она раздражала его, колола кожу, будто молния в замедленной съёмке, но он всегда отмахивался от неё. Но сегодня... что-то изменилось. Она больше не злила. Наоборот. Казалось, она манила. Как будто звала: иди, Аято. Твоё место еще можно вернуть. Он двинулся вперёд, почти не замечая, как ведёт его это странное ощущение. Оно скользило по стенам, дышало в затылок, пульсировало в пальцах. Шу был не просто брат. Он был центром. Сердцем. И если я хочу быть частью семьи… я должен быть рядом с ним. Аято остановился перед дверью — массивной, знакомой, пахнущей древесиной и музыкой. За ней, он чувствовал, всё уже происходило. Всё, чего он не знал. Всё, что его исключило. Он сжал кулак, вдохнул глубже, прижал ладонь к двери… и толкнул её. *** Сад утопал в лунном свете. Воздух был прохладным, но не холодным, трава казалась серебристой, а ночные цветы раскрывали лепестки, будто специально для неё. Юи сидела на каменной скамье, обхватив себя за плечи. Она дрожала — не от холода, а от эмоций. Всё было слишком странным. Слишком настоящим. Слишком порочным. Сердце глухо отдавало болью в груди. Оно болело ещё с того момента, как с губ чуть не сорвались мольбы… как взгляд Шу пронзил её до костей. И всё же… чары не взяли её. Почему? Почему она смогла сбежать? Полная луна зависла над садом, как глаз, наблюдающий за ней. Красноватая, жутковатая, будто в ней спрятана чья-то злая воля. Юи откинулась назад, глядя в небо, и в этот момент сердце сжалось так сильно, что она вскрикнула. Блондинка согнулась, прижимая ладонь к груди. Воздуха стало мало, он казался тяжелым, липким. Перед глазами поплыли тени. — А… — Она попыталась встать, но ноги не слушались. Стук сердца заглушил все остальные звуки. Из темноты сада выступила фигура. Женщина. Высокая, грациозная, прекрасная. Аметистовые волосы волнами спадали на плечи, глаза сияли мистическим светом. Она улыбалась мягко, почти по-матерински… и в то же время что-то в её облике заставляло Юи задрожать до костей. Женщина протянула к ней руку. — Ты же хочешь знать правду, да, дитя? — её голос был теплым, обволакивающим, сладким… и в нём чувствовалась древняя сила. Юи не могла двинуться. Её пальцы сами потянулись навстречу. — Нет… — шепнула она, но уже было поздно. В момент прикосновения всё исчезло. Серебристый сад, красная луна, боль в сердце — всё рассыпалось, как сон. Осталась только темнота… и падение. * Темнота была густой, вязкой, но не пугающей — скорее манящей. Юи падала, словно сквозь толщу воды, пока не ощутила под ногами твёрдую поверхность. Она стояла… где-то. Это не был сад, не был особняк. Это было место вне времени и пространства, затянутое дымкой воспоминаний, будто чужих, но тревожно знакомых. Перед ней стояла она. Корделия. Женщина в роскошном пурпурном платье, с величественной осанкой, дивной, пугающей красотой и глазами, в которых сверкали бесконечная гордыня и разврат. Аметистовые волосы струились по спине, лицо сияло торжествующей усмешкой. — Наконец-то, — прошептала она, приближаясь. — Моя девочка просыпается. Юи отшатнулась. Она не могла дышать. Не могла понять, почему дрожит… но не может закрыть глаза. — Я не… девочка… — прошептала она. — Я… не ты… Корделия рассмеялась. Смех был словно музыкальный яд. — Ах, как мило. Ты всё ещё думаешь, что твоё тело — твоё? Что твоё сердце — твоё? — Она подошла ближе, наклоняясь к Юи. — Ты носишь меня внутри. Моя кровь, моя сила, моя судьба. Рихтер всё сделал правильно… и скоро я вернусь. Юи почувствовала, как что-то внутри нее пульсирует. Как сердце — не её, чужое, древнее — бьётся с дьявольским наслаждением. — Шу… — шепнула она, пытаясь зацепиться хоть за какую-то мысль, которая была бы её собственной. — Шу? — Корделия поджала губы. — Жалкий ленивец. Приятное тело, но без воли. Ты действительно думаешь, что он тебя спасёт? Юи вцепилась в платье Корделии, сжимая ткань в кулаках. — Я не позволю тебе… Я не хочу этого! Но Корделия уже отступала в туман, растворяясь, как сон. — Слишком поздно, дорогая. Я уже здесь. И каждый раз, когда кто-то пьет твою кровь, я становлюсь сильнее. *** Музыкальный зал погружен во мрак, лишь алый свет полной луны, проникая сквозь высокие окна, расплескался по полу и клавишам старинного рояля. Лунный отблеск ложился на обнаженную спину Шу, тот тяжело дышал, опираясь обеими руками о крышку инструмента. Он не смотрел назад — только дрожал в такт размеренным толчкам, исходящим от фигуры второго по старшинству. Рейджи не говорил ни слова. Он двигался молча, но в этом молчании слышалось больше власти, чем в любых приказах. С каждым новым рывком напряженные мышцы на спине Шу перекатывались, с губ срывались сдавленные стоны — будто сам воздух в зале был пропитан жаром и сладкой мукой. Аято застыл у двери. Его сердце гулко стучало в ушах, а дыхание стало неглубоким. В груди бушевал хаос — обида, злость, растерянность, желание. Он не мог отвести взгляда. Шу, сияющий в алом свете, выглядел почти... священным. Чужим. Недосягаемым. Аято сжал кулаки. "Почему не я?" Первым его заметил Рейджи. Он не остановился, но уголок губ дернулся в усмешке. — Что же, вот и ещё один пришёл. Добро пожаловать, Аято. Шу вздрогнул, напряжение в его теле сменилось чуть заметной дрожью стыда — не от поступков, а от взгляда младшего брата. От того что просто как-то позабыл о нем. Тот бегал за Юи и вампир даже не думал трогать его. Не знал, что сможет стать интересен…  — Вот это семейные вечера… — протянул Аято, голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — И меня, значит, не позвали? Он шагнул внутрь, хмурясь, но не отворачиваясь. В глазах — раздражение и злость. Он чувствовал странную тяжесть в груди.  — Шу, как это ты позабыл о нашем Аято? — с ядом проговорил Рейджи, прижавшись к бледной спине, чтобы прошептать на ухо. — Обслужи нашего младшего. Не заставляй его ждать и расстраиваться. Шу замер на миг, но не возразил. Только опустил голову. Эта формулировка его коробила, но он подчинился — не из страха, а из понимания, что это лучше, чем спорить прямо сейчас. Да и он действительно… забыл.   Аято стоял, как вкопанный. Его разум оставался ясным, магия Шу скользила по коже, но не затуманивала сознание, не подчиняла. Только звенела, как зов — тёплый, непрошеный, почти нужный. Он медлил. Не от страха — от неуверенности. И только напряженный взгляд Шу снизу, полный чего-то нежного и странно преданного, заставил его двинуться вперёд. Его рука потянулась, но так и не коснулась волос брата. Рейджи наблюдал за ними с холодной, почти колкой сосредоточенностью. Где-то в глубине этого контроля скреблась ревность, но он молчал, лишь сильнее сжимая руки на бёдрах Шу, не давая ему и шагу свободы. И в этом молчаливом столкновении троих — стылая нить напряжения, тяжёлая и неизбежная. Шу вздрогнул, почувствовав, как пальцы Аято сомкнулись на его запястье — жестко, требовательно. Но не больно. Он не сопротивлялся, только медленно поднял глаза. Алый свет луны отражался в его зрачках, и в этом взгляде было растерянное тепло. Аято стоял уверенно, но напряжение пронизывало его до костей. Он даже не был уверен, зачем делает это — просто знал, что не может оставить его здесь. Не может видеть, как Шу тает под руками Рейджи. Он хотел разобраться сегодня и не собирался себе изменять. — Я забираю его, — резко выпалил он, бросая короткий взгляд в сторону старшего брата. Рейджи не двинулся, но в его взгляде вспыхнуло нечто опасное. — Не закончил, — произнес он сдержанно, но в этом спокойствии ощущалось: всё висит на волоске. — Зато я только начинаю, — усмехнулся Аято, демонстративно обняв Шу за плечи и прижал к себе. — Ты, кажется, и так слишком увлекся. Шу замер, между братьями. Он чувствовал, как напряжение между ними натянуто, как струна, и стоило кому-то дернуть — всё сорвется. Его губы приоткрылись, он хотел что-то сказать, но слов не находилось. Он не знал, что выбрать. Или кого. Он просто не хотел разрушения. Но так же испытывал стыд и вину перед Аято. И не мог упустить шанс, чтобы присвоить последнего из братьев. — Я… — начал он, но Аято не дал договорить. — Тихо, Шу, — мягко, но властно. И он переместился — вампирская сила пронесла их прочь из музыкального зала, оставив за спиной обжигающее молчание Рейджи. Тот остался стоять в одиночестве. В полутьме. Его пальцы сжались в кулак. Он не гнался. Не сорвался. — Струсил, — прошептал он сам себе, но в голосе слышалась не злость, а боль. — Или позволил. Он опустился на скамью рояля, провёл рукой по крышке, где еще ощущалось тепло кожи Шу. Внутри гудело: ревность, обида, и что-то ещё. Боль утраты. Но не власти. Он проиграл не сражение. Он проиграл то, чего сам не понимал — тянущее, странное, почти нежное чувство. А Шу?.. Шу уносил с собой кусок каждого из них, даже не замечая этого. *** Аято не знал, что делать дальше. Он никогда не был с мужчиной. Да и с женщиной… тоже было сложно. Но ударить в грязь лицом?! НИ ЗА ЧТО! Парень и так отстал от всего что происходило. Нужно было покорить…  “Зачем мне это вообще?” Рыжий вампир стал разглядывать старшего. Тот стоял перед ним, без штанов, возбужденный. Спокоен. Слишком спокоен. Аято напрягся. Он собирался трахнуть Шу. Так почему вдруг застыл? Одно дело – в мыслях, и совсем другое – в реальности. Лучши бы Шу на него накричал, оскорбил. Тогда бы Аято знал, что с этим делать. А сейчас – он просто стоял, расслабленно, не стесняясь своей наготы и возбуждения. Не переживая ни о чем, он спокойно смотрел младшему брату в глаза. Будто говоря: “И что дальше?” Шу всегда был странным. Раньше – до скуки неинтересным, а потом изменился. Аято о нем и не думал. Шу изменился, его душа и магия пахли по другому. Напряжение в особняке нарастало, но не действовало на третьего наследника. Поэтому он стал последним, тем кто был вообще не в курсе. Не пал. И вопреки всему, вместо того чтобы возгордится своей исключительности… Аято хотел присоединиться и стать кем-то по своему особенным. Было бы лучше вообще украсть у всех старшего, но Шу действительно был сильным. Аято привык к своей власти, к контролю, но тут — перед ним стоял тот, кто был ему равен, если не сильнее. Шу хмыкнул, будто насмешливо. И Аято ощутил, как все в нем закипело. "Он думает, что я слабак?", — пронеслось в голове Аято, эта мысль обожгла. Когда он снова посмотрел на Шу, который, казалось, просто наблюдает за ним с едва заметной улыбкой, полной понимания. Шу знал, что происходит, знал, что Аято не привык терять контроль. Это раздражало, но, одновременно, возбуждало. Аято стиснул зубы. Он не собирался быть тем, кто сдастся первым. Он — тот, кто главный. — Ты... — начал он, но слова застряли в горле. Шу даже не пытался его перебивать, стоя перед ним, почти беспомощно, с выражением, которое Аято не мог понять. Неужели ему было всё равно? — Почему ты такой спокойный? — его голос дрогнул, но это был вопрос не для Шу, а для себя. Шу чуть приподнял бровь, словно удивляясь вопросу, но тело напряглось, когда Аято сделал шаг вперёд. Он почувствовал это — слабое, но ощутимое движение напряжения, которое скользнуло по телу Шу. Это был момент, когда они оба осознавали: какой бы спокойный Шу ни был, он тоже чувствовал этот момент в воздухе. И возможно без штанов ему было не так уж и комфортно, как он показывал.  — Почему бы тебе не сделать первый шаг, Аято? — его голос был мягким, снисходительным, но в нем звучала какая-то натянутость. Будто он сам плохо понимал, что делать.  Аято отрывисто схватил старшего вампира за шею. Рука дрожала – от возбуждения, от злости. Шу даже не сопротивлялся. Это слово… “первый”, опять задело Аято. Играя на его душе.  Решив действовать по ситуации, парень скользнул руками по груди брата. Его пальцы скользили по бледной коже, скидывай на пол расстегнутую рубашку. Это было довольно приятно, что радовало. Когда немного подумав Аято решил поиграть с напрягшимися сосками Шу, тот почти выгнулся. Будто ластясь к ладоням. Аято заметил, как его дыхание стало чуть чаще. Его взгляд мельком задержался на лице Шу, который сдерживался, явно не поддаваясь слишком сильно. Но было нечто в этом, что заставляло Аято теряться. Это было слишком горячо, он этого не ожидал. Но теперь становится понятнее, что же так влекло братьев.  “Так вот почему они все…” – промелькнуло в голове. Это ощущение пьянило. Аято стал щипать и тянуть за покрасневшие сосочки. Наслаждаясь тем как Шу постепенно плавится. Как на его коже загорается румянец. Он сжал чуть сильнее и старший вампир издал короткий, почти незаметный стон.  Что-то щелкнуло внутри Аято. Шу не мог быть таким... безучастным. Только недавно сотрясаясь от мощных толчков Рейджи.  “Он сдерживается… “ — Аято усмехнулся, чувствуя торжество.  И если он думал, что Аято не почувствует этого, то он сильно ошибался. Эмоции закрутились в голове, когда Аято решил приласкать его дырочку. Она была горячей, мягкой и податливой. Это заводило и бесило в одинаковой степени. Его пальцы легко скользнули внутрь. Как необычно…  Но Шу лишь легко улыбнулся, глядя на Аято. Этот взгляд был наполнен чем-то мягким, снисходительным, и его слова прозвучали так, как будто он разговаривал с ребёнком. — Ты не знаешь, что с этим делать, да? — сказал он, и его голос был неожиданно мягким, почти ободряющим. Аято не знал, что ответить. Почему-то его рука снова дрогнула, и он почувствовал, как мышцы Шу расслабились, принимая глубже.  Аято дернулся, и не смог удержаться от того, чтобы не продолжить. Второй палец. Третий. Движения стали увереннее. Его пальцы двигались быстрее, и вот... до того самого мгновения, когда Шу едва сдержал крик. Аято почувствовал, как его пальцы всё-таки затронули точку, которая заставила Шу задышать быстрее, а его лицо стало ещё более ярким от усиливающегося волнения. Он не знал, как это случилось, но Шу... Шу кончил. От одного только прикосновения пальцев. Аято замер, его взгляд встревоженно встретился с глазами старшего. Шу тяжело дышал, взгляд был странно размытым, а сам он едва стоял на ногах, когда оперся на плечо Аято, чтобы не упасть. — Ты... — его голос был прерывистым, почти испуганным, но в нем не было ни стыда, ни страха, только некоторое удивление. — Я не знал, что ты... можешь.. .  Аято растерянно посмотрел на него, затем вернул взгляд к своей мокрой руке. Это было странно. Он ожидал чего-то другого. Но тот факт, что Шу был таким уязвимым, что Аято мог заставить его почувствовать это, заставило его сердце биться быстрее. — Не подумай, что я этого хотел, — бросил он резко, чувствуя, как его голос дрогнул, — но теперь ты точно знаешь, кто тут главный. Шу медленно поднял голову, и в его глазах мелькнуло нечто, что могло быть восхищением или даже чем-то более глубоким, но он не сказал ни слова.  Аято молчал, но его движения становились всё увереннее. Резкие, чуть грубые — таким он и был. Он стянул с шеи галстук и, не медля, скрутил запястья Шу за спиной. Тот вздрогнул, выдохнул резко, больше от неожиданности, чем от страха, — как будто не ожидал, что младший решится на это так быстро. Шу попытался повернуть голову, посмотреть на него — но Аято не дал. Он навис, вдавил его руки на пояснице, так близко, что горячее дыхание щекотало затылок старшего. — Расслабился, значит, — прошипел он. — Удобно, когда за тебя всё делают. Но не в этот раз. Шу не сказал ни слова. Только тихо выдохнул. В его взгляде промелькнуло нечто странное — смесь снисходительности и тихого позволения. Не страха. Не стыда. Покорности без покорности. Будто он заранее решил — пусть. Пусть Аято попробует. Пусть покажет. И это сводило младшего с ума. "Рейджи только что был внутри него. Он просто позволил. Ни звука, ни борьбы." Жгло. Аято толкнул его, резко, небрежно — и Шу упал на кресло, голый, спиной к мягкой обивке, с руками, связанными галстуком за спиной. Его грудь ритмично вздымалась, кожа блестела от пота. Он был раскрыт. Беспомощен. Красив до неприличия. Аято замер. На миг. Вот он. Старший брат, обычно ленивый, надменный, ускользающий — теперь сидел перед ним связанный, раскинутый, с разведенными бедрами. Его член медленно креп вновь, будто тело уже знало, что будет дальше. — Надеюсь, ты запомнишь, кто сейчас с тобой, — голос Аято стал ниже, почти срывался на рык. Он опустил руку, медленно, по внутренней стороне бедра, до самых ягодиц, до дырочки, до мягкой влажности, которая встретила его без сопротивления. Шу чуть приподнял бёдра, совсем немного — почти как жест поддержки. Но взгляд его оставался сосредоточенным, цепким. — Что, снова притворяешься, что тебе всё равно? — Аято наклонился, его губы почти коснулись уха. — Хочешь, чтобы я вбил в тебя себя, а ты смотрел так же, как на Рейджи? Или всё же на меня по-другому посмотришь? Шу слегка усмехнулся, но не ответил. Тогда Аято не выдержал. Раздвинул его бёдра шире, вцепился пальцами в кожу так, что наверняка останутся синяки. Его возбуждение било в виски, пульсировало в горле, наполняя грудь странной, тяжелой гордостью. Он сделал это. Добрался. Он — первый, кто связал Шу. Первый, кто увидел его вот так: открытого, беззащитного, почти покорного. Аято сглотнул, тяжело. Всё то уверенное, что гнало его вперед, вдруг стало зыбким. Едва он коснулся горячей кожи старшего брата, как уверенность начала ускользать — будто через пальцы просачивалось что-то неуловимое. Шу был непривычно спокоен. Тело дрожало, дыхание сбивалось, но он не сопротивлялся. Не дергался, не сжимался. Только принимал. «Что он делает с нами всеми?..» — с раздражением подумал Аято. Его пальцы скользнули к запястьям, крепко стянуто связанным галстуком, и он дёрнул их вверх — будто напоминая себе, кто здесь ведет. Или кто должен. Он снова опустил руки — по талии, вниз, к бедрам. И замер. Что-то внутри него дрогнуло. Странное ощущение — будто он стоял на краю и смотрел вниз, не зная, прыгнет ли. Волнение, едва различимое, но цепкое, как заноза под кожей. Он не верил, что действительно готов пойти до конца. А потом… вспомнил. Тень насмешки на лице Рейджи. Тишину в комнате. Пропасть между ним и Шу, которую теперь можно было, нужно было перепрыгнуть. Он выругался про себя. Сжал бедра брата крепче, почти яростно. Шу вдруг рассмеялся. Тихо, низко. Почти лениво, как всегда — но с какой-то иной интонацией. — Так и будешь стоять и думать? — пробормотал он, подаваясь ближе, заглядывая в глаза. — Или всё же решишься? Аято не успел ответить. Шу сам двинулся вперёд — резко, но уверенно, ногами притягивая Аято ближе, несмотря на связанные за спиной руки. Его движения были точными. Он волшебным образом уселся к младшему на колени, выгибая спину. Контроль был в каждом жесте — и это бесило. — Я покажу, — выдохнул он, насаживаясь. — Как нужно. Он вошёл резко, почти отчаянно — и замер. Обоих будто окатило волной жара. Шу тихо застонал, запрокидывая голову и невольно выгибаясь вперед, будто от удара током. Руки, все еще связанные за спиной, дернулись, но не вырвались — он не пытался. Не останавливал. Аято зажмурился, уткнувшись лбом в его плечо. Его сердце стучало в груди с оглушительной силой. Всё было слишком — слишком горячо, слишком плотно, слишком... реально. Его ладони скользнули по талии брата, и он сжал её так, как будто боялся потерять опору. Шу был тугой, горячий, влажный изнутри — тело встречало его неохотно, но не закрывалось. Он был принят. Настоящим. Без слов. Без просьб. Аято застонал. Его бедра начали двигаться — рвано, неровно, в каком-то бешеном ритме, что диктовал не разум, а ярость и желание. Он вжимался, входил глубже, сильнее, будто хотел вбить себя под кожу, оставить след на уровне клеток. Чтобы тот больше не мог забыть. — Посмотри на меня… — прошипел он, сжав пальцами подбородок Шу, заставляя повернуться. Тот посмотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего у Аято перехватило дыхание. Ни страха. Ни боли. Там была усталость, томление, игра и... странная мягкость. Почти принятие. Почти... Радость? Он вжал его в кресло сильнее, ускоряя темп, уже не разбирая звуков. Плоть шлепалась о плоть. Шу дышал тяжело, стонал глухо, и его голос распадался на низкие выдохи, как будто ему действительно было хорошо. Как будто он хотел этого. Хотел его. Галстук натянулся на запястьях, кожа под ним покраснела. Шу чуть дернулся, зашипел сквозь зубы — и эта мимолетная слабость сожгла остатки контроля Аято. Он впился губами в шею, вдавил ногти в бёдра, двинулся глубже, пока старший брат не застонал сдавленно и прерывисто, почти жалобно, почти... слишком по-человечески. — Запоминай, — хрипло выдохнул Аято, сжав его ещё крепче. — Кто ты здесь. И кто — я. Шу не ответил. Только закрыл глаза и выдохнул — будто соглашался. Или просто позволял дальше. Кожа Шу была горяча и пахла потом, возбуждением, чем-то чужим — остатками прикосновений Рейджи — и чем-то своим, из глубины, животным и сладким. Аято зажмурился, заскрипел зубами, двигаясь с силой, на пределе — пока не ощутил, как ярость вспыхивает вновь, как вены будто горят под кожей. И тогда он сделал то, чего жаждал с самого начала. — Слишком… — выдохнул он, почти рыча, — слишком сладкий ты, чёрт бы тебя побрал… И в следующую секунду его клыки впились в шею Шу. Не осторожно, не нежно — жадно, глубоко, оставляя кровавые следы на коже. Горячая, густая кровь хлынула в рот — и на миг всё потемнело. Шу вскрикнул, захлебнувшись звуком — это был не крик боли, нет. Это было что-то другое. Голова откинулась назад, тело выгнулось, и он задрожал весь, как будто его пронзило током. Запястья в галстуке дернулись сильнее — он пытался удержаться, не распасться от накрывшего волны удовольствия и боли. Аято пил жадно. Он чувствовал, как сила наполняет его, как сердце Шу стучит у него в зубах. С каждым глотком тело под ним становилось горячее, послушнее, почти дрожащим в руках. Шу задыхался — и смеялся. Тихо, на выдохе. Он позволял. Даже кровь свою — и в этом было что-то безумное. — Ты… псих, — прошептал он, сквозь дрожь. — Такой же, как и все мы. Аято оторвался от шеи, губы алые, подбородок в крови. Он глянул на старшего брата — и впервые тот показался ему действительно… его. Чужой, но доступный. Головокружительно прекрасный и в то же время жалкий — в этом разгроме, в этих следах укуса, в дрожащем теле, прижатом к нему. — А теперь ты мой, — сказал он, и голос звучал ниже, чужим. — Не Рейджи. Не Канато. Не кого-то из твоих игр. Мой. Шу не ответил. Только снова выгнулся навстречу, чуть приподнимая бедра, будто звал продолжить. Его губы приоткрылись, глаза были полузакрыты. Он казался пьяным. Пьяным от боли, жара, и крови. Аято втолкнулся в него ещё раз — и ещё, не отпуская, как будто боялся, что тот исчезнет, если ослабит хватку. Кровь на губах жгла. Желание слилось с голодом, и он двигался быстрее, глубже, сильнее. Он вбивал себя в брата, пока кресло не заскрипело, пока кожа не вспыхнула под пальцами, пока не осталась только одна мысль: Запомни. Кто в тебе оставил след. Кто пил твою кровь. Кто сделал тебя своим. *** Он почти смеялся — выдохами, тишиной, лукавым прищуром, что прятал истинный восторг. Все мышцы ныли, связки тянулись сладкой болью, внутри всё будто еще горело от недавних движений. Аято… он был неостановим. Грубый, яростный, до предела честный — и в этом было всё, чего Шу оказывается так жаждал. Его шея пульсировала. Каждое прикосновение воздуха к коже напоминало — укусы. Их было много. Аято вцепился в него, как безумный, рвал губами, впивался клыками в плоть, пока не напился досыта. Он жадно оставлял следы, пока не превратил шею Шу в карту своих притязаний. Шу тихо застонал, вспоминая — и с сожалением подумал, что всё это исчезнет к утру. Вампирская регенерация. Всё заживёт. Всё снова станет чистым. А он хотел, чтобы осталось. Чтобы каждый, кто посмотрит, знал — он смог. Он был взят. Принят. Желанен. Шу слабо повернул голову, глядя на лицо младшего брата, прильнувшего к его спине. Аято тяжело дышал, в волосах пот, глаза прикрыты, губы распухшие от поцелуев и укусов. Выглядел... удовлетворенно. Почти умиротворенно. Он изнемог, вампир несколько раз терял себя внутри, каждый раз находя Шу заново. И теперь сжимал его, как собственность. Шу позволял. — Ты должен был соблазнить меня первым, — вдруг проворчал Аято, уткнувшись в затылок и проводя пальцами по его груди. — Почему ты этого не сделал? Чёрт возьми, даже Рейджи… Он не договорил. Только сжал его крепче. Шу хмыкнул, прикрывая глаза. — Потому что ты не из тех, кто поддаётся этому странному волшебству, — мягко проговорил он. — Я не думал… что ты придешь сам. Захочешь. Возьмешь. Он чувствовал, как Аято напрягся. Как будто хотел возразить, но… не стал. Потому что это было правдой. Шу чуть пошевелился, чувствуя, как лениво откликается тело. Усталость, боль и сладкое, насыщенное тепло — всё это смешалось в одном блаженном коконе. Он слабо усмехнулся, проводя языком по своим губам. «Ты тоже пал», — подумал он с торжествующим удовлетворением. — «Я не приказывал, не шептал, не очаровывал. А всё равно ты пришёл. Сжёг себя и взял меня, как хотел». Это почти злило. Потому что в этом не было магии. Не было силы, которой оказывается он привык манипулировать. Не было стопроцентной гарантии. Только жажда, голод, настоящая страсть. И всё же... он был причиной. Он разбудил это в Аято. Он сделал его своим — по-настоящему. Шу развернулся на спину, медленно, чтобы снова увидеть его лицо. Аято был измотан, но в глазах все еще тлел огонь. Он посмотрел на Шу — и во взгляде уже не было вражды. Только привязка. Тепло. Признание. Шу не удержался — приподнялся и тихо, лениво прикусил его губу. — Я доволен, — прошептал он. — Очень. Он провёл пальцами по своей шее, где уже исчезали следы укусов. И горько усмехнулся: — Жаль, что всё быстро заживает. Я бы хотел сохранить это подольше. Аято прищурился. Его взгляд скользнул по телу Шу — всё ещё измождённому, испачканному, влажному от пота, но слишком красивому, слишком настоящему. — Я могу повторить, — усмехнулся он. — Чтобы не забыл. Шу мягко рассмеялся и позволил притянуть себя ближе. Шу лежал, прижавшись к нему, в полном довольстве. Его пальцы лениво скользили по груди Аято, будто запоминая каждую линию, каждый изгиб тела, которое теперь он мог называть своим. Аято тяжело дышал, глаза были закрыты, но губы все еще дергались от недавнего удовольствия. Он был измотан, но всё ещё красив — даже более, чем обычно, в этой разбитой, растрепанной версии себя. Шу смотрел на него с ласковой, почти хищной усмешкой. «Последний, да?» — вспомнил он ворчание Аято. «Ты стал последним. Я должен был соблазнить тебя первым.. Забавный мальчик». Он медленно скользнул ладонью вниз, чувствуя, как тело младшего едва заметно дрогнуло. Усталость всё ещё держала его, но желание у вампиров никогда не исчезало полностью. Оно дремало — как зверь, готовый рвануться при первом зове. Шу приподнялся на локтях и наклонился к уху Аято. — Хочешь, я исправлю свою ошибку? — прошептал он почти невесомо, его дыхание обжигало. Аято не сразу открыл глаза. Но когда посмотрел — в этом взгляде уже не было усталости. Только предвкушение. — Серьёзно? Сейчас? — хрипло спросил он, и уголок губ дрогнул в ухмылке. — Думаешь, я выдержу? — Неважно, — промурлыкал Шу, уже целуя его грудь, медленно спускаясь ниже. — Главное, чтобы ты запомнил. Он не стал спешить. Всё было в его стиле — плавно, с томной изысканностью. Он касался, гладил, целовал, выстраивая напряжение, как симфонию. Член младшего вампира вновь окреп. По нему стали стекать соки возбуждения. И когда взял его в рот, жарко, глубоко, уверенно — Аято вскинулся и застонал так, будто ему разрывают душу. Шу хотел слышать это. Он наслаждался каждым звуком, каждым дерганием бёдер, каждой судорогой, пробегающей по телу младшего. Его язык скользил по венкам, играл с щелочкой на вершине. Парень урчал, заглатывая орган все глубже, ритмично. Почти бесстыдно, с удовольствием, которое было видно в каждом движении. Аято проклинал его сквозь стиснутые зубы, шептал его имя, судорожно сжимал простыни и волосы. Он больше не был тем, кто жалуется, кто обижается — он был тем, кто сдаётся. Полностью. И Шу наслаждался этим. Он доводил его до грани и удерживал, снова и снова, пока Аято не сорвался с крика и не выгнулся дугой, теряя контроль. Когда Аято всхлипнул горячая струя спермы ударила в горло. Солоноватая, она была как награда за труды. Старший вампир проглотил все. Пососав напоследок немного мягкий после оргазма член, Шу отстранился, вытер губы тыльной стороной руки и с самодовольной усмешкой вернулся под одеяло. Аято молчал. Только тяжело дышал, глядя в потолок с выражением полной прострации. — Ну что, — прошептал Шу, прижимаясь к нему. — Запомнишь? — …Черт, — выдохнул Аято, пряча лицо в подушке. — Ты издеваешься. — Нет, — хмыкнул он, обняв его за талию. — Просто теперь и ты мой. До конца. *** Шу сонно потянулся, облокотившись на спинку стула. Волосы все еще были влажными после ванной, тонкая рубашка младшего брата ниспадала с плеча, но ему было тепло — комната дышала странным уютом. Несмотря на некоторые “игрушки”. Шу подумал, что некоторые их них можно будет попробовать в следующий раз. Аято сел напротив, потягивая воду из граненого стакана, лениво ковыряя ложкой какой-то десерт. Служанка даже не подняла на них глаз, когда принесла графин с водой и сладость. За окном все еще пылала алая луна, окрашивая стекла в бордово-кровавый оттенок. Тишина была почти интимной, и Шу не спешил её нарушать. Он просто смотрел. На профиль Аято, на то, как луна высекала алые блики в его волосах. На следы засосов на шее, которые уже начали затягиваться. — Странно, — тихо произнёс он, уткнувшись взглядом в прозрачную поверхность стакана. — Почему… эти мои силы на тебя не действуют? Аято поднял глаза, и в них было любопытство, но без напряжения. — Действуют, — спокойно ответил он, слегка качнув ногой под столом. — Я чувствую их. Даже сейчас… возбуждаюсь, если ты просто смотришь дольше пары секунд. Он криво усмехнулся. — Но… они не могут заставить меня подчиниться. Не могут сломать волю. Я могу сдержать отклик. Даже если тяжело. Шу задумчиво склонил голову. — Почему? — Думаю, это из-за Корделии, — сказал Аято почти небрежно, будто не произнес имя своей матери. — Её кровь… она другая. Демоническая, сильная. Может, в ней было что-то, что защищает нас — меня, Канато и Райто. Шу замер, вглядываясь в него. Вспоминая. Как Райто сначала дразнил его, как Канато капризничал, но всё равно поддался… А теперь Аято. Все трое — добровольно. Без магии. Без принуждения. — Вы… тройняшки, — выдохнул он. — У всех одна мать… и получается, что… они тоже отдались мне по своей воле. Аято кивнул, чуть нахмурившись. — Похоже на то. Может, нас и тянет к тебе из-за силы, но решение… — он посмотрел на Шу в упор, — наше. Шу замер. Он ощущал лёгкое головокружение — не от усталости, а от осознания. Всё это время он думал, что его странная сила, появившаяся после того, как его душу объединили с той… другой, была чем-то абсолютным. Но если демоническая кровь может ей противостоять… — Тогда… что это за сила? — прошептал он. — Почему она появилась только после… того проишествия? Он поднял глаза к окну, к красной луне, отразившейся в его зрачках. Эта луна когда-то освещала только один мир… а теперь, может быть, два. Или больше. В нём больше не было сомнений, что та чужая душа, попавшая в него, не просто влилась. Она изменила его. Раскрыла потенциал или подарила его. Но… — Это не просто вампирская сила, — тихо сказал он. — Это… что-то древнее.  Аято молча кивнул. — Но ты всё равно останешься нашим, — добавил он чуть хрипло, отставляя пустой бокал. Шу усмехнулся, мягко. И в этой усмешке была странная, теплая благодарность.