Summertime

      Эбигейл любила свою своеобразную дачу – этот небольшой охотничий домик, в который они с отцом приезжали осенью, когда начинался сезон. Они заселялись, и когда за ними закрывалась дверь, Эбигейл оставалась наедине с отцом и предстоящей охотой; наедине с азартом и временем, которое принадлежало только им двоим.       Эбигейл правда нравилось тут. Домик был совсем маленьким. Одна комната на первом этаже, где располагались кровати, небольшой диван возле камина, маленькая, почти что походная кухня и место для разделки туш. Наверху был чердак, куда отец складывал все трофеи с охоты. Он говорил, что это украшает помещение. Это и вправду было красиво: рога оленей, старых и молодых, усеивали стены и даже потолок так, что между ними едва можно было пройти. Эбигейл иногда нравилось приходить туда и сидеть там в окружении рогов. Казалось, они охраняют её.       Ведь Эбигейл позаботилась о них. Они с отцом всегда почитали память пойманных животных. Отец говорил, что для этого нужно использовать тушу целиком. Мясо — в еду, кожа и шерсть — на пледы и аксессуары, кости — на поделки. Ничего не пропадало даром. Эбигейл научилась и готовить, и шить, и вырезать из костей, и каждый раз, когда она прикасалась к изделиям, ей казалось, что животные разговаривают с ней. Благодарят за то, что она почтила их память.       Эбигейл совсем не нравилось, когда с ней разговаривали другие. Когда она прикасалась к поделкам из белых костей и слышала не успокаивающий и мягкий голос животных, а пронзительные женские крики. Когда она клала под голову подушку и начинала слышать мольбы о помощи и пощаде. Когда она ела мясо и слышала, как они плачут и вопят от ужаса.       Но отец говорил, что такая охота тоже необходима. Это нужно ему и ей, это нужно им обоим, потому что она такая. Эбигейл такая, какая она есть. С чёрными волосами, с большими голубыми глазами, с бледной кожей. С какой-то неуловимой аурой, которая нужна была отцу и которую он силился поймать в других девушках.       Они всегда были с ними. Когда Эбигейл оставалась наедине с отцом, они окружали их. В каждом взгляде отца, в каждом его ласковом жесте Эбигейл видела тех девушек, как две капли воды похожих на неё. Они были и в этом доме. В подушках, в безделушках, которых создавал отец, в сумках из кожи и в мясе, которое они ели. Эти девушки были в маленьком охотничьем домике повсюду.       Поэтому Эбигейл не любила, когда сюда приходила мама.       Мама охотой не интересовалась, а отец не заставлял её. Однажды Эбигейл поняла, что он на самом деле скрывает то, чем занимается, от жены. Девочка была достаточно маленькой, чтобы прямо спросить об этом у отца. Она спросила: «Папа, почему ты скрываешь от мамы нашу охоту?». Он сказал: «Пусть это будет нашим секретом». И Эбигейл стала молчать.       Ей не нравилось, когда мама приходила прибираться в охотничьем домике. Обычно это происходило летом, когда не было сезона охоты. Отец уезжал в город продавать то, что делал из животных, а они с мамой оставались одни. Часто мама ездила сама, но потом почему-то начала брать Эбигейл.       Когда за ними закрывалась дверь охотничьего домика, Эбигейл казалось, что она попадала в совершенно незнакомое место. Охотничий домик не оживал, не шевелился в предвкушении нескольких недель, которые будут принадлежать только им. Домик оставался пустым и холодным, как будто бы никого в нём и не было.       Мама словно бы этого и не замечала. Она начинала хлопотать по дому и заставляла Эбигейл помогать ей. Они брали тряпку и протирали пыль. Внизу было ещё ничего, но наверху вытирать пыль было самой нудной работой в мире. Рогов было столько, что можно было провести час или даже два, просто протирая их. И обычно мама не позволяла Эбигейл этим заниматься: говорила, что рога слишком острые и она может порезаться. Эбигейл не перечила, но всегда чувствовала себя очень неуютно, когда мама уходила наверх с тряпкой — что за чужеродный предмет в их охотничьем домике!       В душе зарождалась смутная тревога.       Они с мамой начинали мыть полы и вытряхивать пыль из ковров. Тоже нудная работа, но это было лучше, чем протирать пыль. Эбигейл мыла полы, пока мама вытаскивала тяжёлые ковры на улицу и начинала вытряхивать их. С каждым хлопком ткани Эбигейл вздрагивала. Ей казалось, что мама вытряхивает сам дух этого охотничьего домика.       Мама открывала окна, распахивала ставни, проветривая застоявшийся после зимы дом. Эбигейл всегда жмурилась от солнечного света, а потом долго наблюдала, как кружит пыль, поднятая коврами, в его свете. Домик становился чересчур светлым и ярким, совсем не таким, каким она его знала. Домик, который Эбигейл знала, был тёмным и немного мрачным, но уютным в своей угрюмости. Эбигейл нравилось сидеть в его тени, но ей совершенно не нравилось видеть его светлым и ярким.       И таким молчаливым.       Когда домик был тёмным, он разговаривал с Эбигейл. Он показывал ей души животных, о которых они с отцом позаботились, и души девушек, которые продолжали кричать, недовольные судьбой. Эбигейл разговаривала с ними и говорила, что она была вынуждена так поступить; что иначе всё было бы ещё хуже. Но когда домик благодаря маме становился светлым и ярким, он замолкал. Тогда Эбигейл казалось, что он просто смотрит на них с мамой.       Выжидает.       Мама совалась во все углы. Она мыла полы и протирала пыль везде, где только можно. И каждый раз, когда она брала в руки подушку, набитую волосами, или поделку, сделанную из костей, Эбигейл замирала, а домик просто наблюдал. Ждал, когда она поймёт. Ждал, когда можно будет напасть и сохранить их секрет.       Секреты тут были повсюду, и когда домик замолкал, Эбигейл не знала, чего от него ждать. Когда он покажет их с отцом ужасный секрет? Когда мама поймёт, что это не просто охотничий домик?       От таких мыслей в душе появлялся страх.       Иногда Эбигейл казалось, что она может рассказать маме. Мама ведь мама, она поймёт. Она непременно поймёт. И может быть, они вместе что-то придумают. Может быть, мама перестанет приезжать в охотничий домик и убираться в нём, рискуя наткнуться на страшные секреты, которые Эбигейл с отцом тут хранили. Тогда домик не будет замолкать и смотреть на них пристальным взглядом, выжидая. Тогда в нём больше не будет стоять эта страшная опасная тишина — сигнал о неизвестности.       Неизвестность страшнее всего. Говорят, что если на тебя кричат, то это минимальный уровень угрозы. Если тебе в лицо улыбаются, угрожая расправой, то это второй уровень угрозы. Так однажды сделал отец, когда Эбигейл заикнулась о том, чтобы прекратить охоту. Но когда молчат, это наивысший уровень опасности. Всё и так ясно. Неясно только, когда угроза будет приведена в исполнение.       Именно поэтому Эбигейл так боялась, когда дом замолкал.       Тишина становилась особенно пронзительной, когда мама брала в руки набитую волосами подушку, когда переставляла многочисленные кожаные сумки, когда доставала из холодильника мясо, чтобы приготовить еду на вечер. Когда они с мамой ложились спать в тёмном и слишком чистом доме. Тишина была опасной и пугающей.       Что сделает с мамой охотничий домик, если она вдруг что-то узнает?       Иногда Эбигейл поднималась за мамой и смотрела, как она порхает между рогов и протирает их. В такие моменты девушке казалось, что рога начинают расти. Они росли всё быстрее и быстрее, удлинялись, становились острее и были готовы пронзить маму. Эбигейл казалось, что если мама порежется тут, то она непременно всё поймёт.       Поймёт, что её муж и дочь — убийцы.       И это осознание будет намного, намного хуже боли от пореза. Оно разрежет маму на куски.       Эбигейл выхватывала подушки из рук мамы — «Давай я, мам!». Эбигейл хватала тряпки и пыталась подняться наверх — «Мама, я не порежусь!». Эбигейл прятала безделушки из костей — «Тут не было никаких фигурок, мам!». Ей казалось, что так дом хотя бы немного оживает, хотя бы немного начинает двигаться. Тишина, в которой явственно звучала угроза, становилась менее заметной.       Но ничего не помогало. Мама как будто нарочно улыбалась и клала подушки на место сама, находила безделушки по шкафам и ласково забирала тряпку у растерянной и испуганной Эбигейл.       «Мама, не надо! Ты тоже можешь порезаться!»       «Я взрослая, милая. Я переживу. Всё будет хорошо.»       В больнице Эбигейл закрывала глаза, и из темноты возникал мрачный охотничий домик, в котором рога уже давно проросли через крышу и начали оплетать его стены.       Мама всё-таки порезалась о них. Она не пережила этого.       А однажды, когда Уилл и Ганнибал, навещавшие её, ушли, Эбигейл вспомнилась очень странная сцена. Они с мамой только приехали в очередной раз в охотничий домик. Он снова был слишком тихим и молчаливым, снова смотрел на маму чересчур пристально, выжидая нужный момент.       Эбигейл с мамой убирались. Пока девушка протирала пыль на кухне, мама прибиралась на каминной полке. Когда Эбигейл обернулась, мама держала в руках безделушку, сделанную из бедренной кости. Статуэтка. Отец и дочь.       «Красивая», сказала мама. Эбигейл промолчала, пристально наблюдая за мамой. Дом тоже затаил дыхание, словно уже ожидал, когда же она всё поймёт. Рога наверху затрещали, вытягиваясь.       «Знаешь, твой отец — странный человек. Он… не плохой. Он другой», заговорила мама, по-прежнему вертя статуэтку в руках. Эбигейл молча смотрела на неё, и страх становился всё невыносимее.       «Он делает необычные вещи.»       «О чём ты, мама?»       «Милая, я хочу, чтобы ты помнила одну важную вещь: что бы твой отец не делал, он делает это, потому что любит тебя.»       И мама улыбнулась, немного устало, но ласково, как всегда улыбалась ей. Эбигейл почему-то запомнила именно эту улыбку. Возможно, потому что поняла то, что не смог понять охотничий домик.       Мама всегда знала.