Хочу и все!

— Нет, не надо, стой, Слава! До Растяпкина дошло слишком поздно, и догнать меня он уже не мог. Но как я и сказал, Муромца хуй так просто возьмёшь. Стоило нам вернуться, как под девизом «не хочу слушать нытье про то, как у вас нет сил» сделал все, чтобы слушать нытье, как нас тошнит прямо на снаряды. Завтрак оказался тяжёлым, а для того, кто толком не спал — втройне. Правда, стоит отдать должное, все ещё весь тёмный Муромец повёл нас не на стадион и не в одну из комнат для тренировок, а в кабинет. Не очень-то приятный. Заполненный бумагами от и до, маленький и едва обжитой. Не самое посещаемое место на планете, очевидно. — Неужели все кабинеты высших — такие? На деле, я не был уверен, что попаду в точку. Может, это так, подсобка. А кабинет у него не хуже, чем у Истребителя, пустой, красивый. Там никто не сидит, он так, для понтов. А тут складируют бумаги, которые никто не собирается разбирать — это при наличии целого отдела физической подготовки. И здешняя духота сразу же била по всему, но особенно, по голове. Аж веки потяжелели!.. — Я сам выбрал это место. Большой кабинет мне ни к чему, за столом и на посвящении можно посидеть! Голос Муромца нихуя лучше не делал, но все равно, и голосу, и его владельцу кабинет был определённо тесен. Да и гора бумаг говорила скорее о дискомфорте. Под строгим, предупреждающим взглядом рыжего, издеваться казалось ещё веселее. — Не переживайте, тринадцатый подтвердит, с уборкой я хорошо справляюсь, два часа, и тут тоже станет можно сидеть, — и особенно, разумеется, весело от того, что ни один из них, пока что, не понял, в чем суть издевки, хотя тут — чего уж проще. Просто идею Растяпкина я отложил на попозже, тут и так было за что зацепиться. Муромец махнул на меня рукой, благо, до головы не достал. — Ни в коем случае, Орлов! Ты притронешься только к тому, к чему я позволю. Очень мне интересно читать миллион отчётов и инвентаризаций. У Калашникова в кабинете — да, а тут, разве что, с целью украсть себе манекен и ломать его с большой ностальгией. — Это тоже честь, как я вижу, здесь давно ни к чему не притрагивались. Этот намек, на удивление, был пойман тут же. — Ты ошибаешься! Работа ведётся и здесь! Я поднял брови. — Значит, именно вас так заваливают бумажной работой? Мы были в кабинете у Истребителя, и у Калашникова, — ну, на самом деле, туда он нам заглянуть не дал, и вместо кабинета был арсенал, — там вовсе нет такого количества… — Слава, — как-то совсем строго начал рыжий. И, похоже, промахнулся. — Растяпкин, проводить воспитательную работу будешь, когда придёт время, сейчас твоя задача, — не защищать высших, когда они сами «справятся», — делать то, что велено. Судя по растерянному выражению, рыжий этого не ожидал. — Однако, объем работы высших правда не касается младшего звена. В моё время никто не задерживался в младших агентах. В средних, видимо, тоже, а теперь имеем вот такой красивый состав. — Я тоже не хочу задерживаться, — ещё оживленнее подхватил я. — Но когда я учился, я слишком много думал о том, как отсюда сбежать, и очень многое упустил, поэтому, теперь мне интересно. Я пытаюсь разобраться, что здесь и как. Впрочем, конкретно здесь ответ очень простой: здесь все не так, как ожидается от высших, но ровно так, как всегда выходит… С такими как Быкин. От мысли о последнем меня аж дёрнуло. Ну вот, казалось бы, нахуя он вообще сидит в блоке тринадцать, если его максимум — два года колонии, а худшее наказание на самом деле — пойти учиться? — Сейчас ты должен разобраться только в том, как заполнять инвентарный лист. Мы займемся учётом. На складе здесь тоже было не так весело. Пахло потом, резиной, и вдолбленной в инвентарь пылью. Хотя, все равно дышалось легче, чем в кабинете. И главное, здесь было легче в целом. Достаточно было встать поближе и сказать помягче, что слово или цифра, уже почти выведнные слишком жёсткой рукой, пишутся с конкретной буквой — что, конечно, никогда бы не сработало, если бы Муромец не считал себя обязаным делать все с нами вместе. Ну и, конечно, предлагать помочь с тем, чтобы что-то держать, доставать, убирать на место, с невинным, но откровенным намёком на то, что сам Муромец не справится ни с чем! Жаль, длилось все это недолго. Наверное, меньше, чем через час Муромец уже выгнал нас в зал, где оказался вне досягаемости. Проверить, сломаемся мы раньше морально или физически, он пытался до обеда, после — отдал ещё немного времени инвентарю, затем комнате с препятствиями попротивнее, и, наконец… Мы вдруг снова оказались на стадионе. Было все ещё светло, но дело явно шло к закату. Я чувствовал, что Муромец все ещё не просветлел. Его не отпустило и не оставило. Но с тем вместе, и он не оставил нам возможности себя достать. Не оставил физических сил. И вовсе не унимался! Нет, зато бежал с нами рядом, обгоняя, должно быть, на целый круг. И, очевидно, без особенных трудностей, кричал все одно и то же: — Не годится! Слабо! Надо ещё! Надо быстрее! Надо сильнее! В голове, да и в груди стучало так, что мысли метались от полного бреда до полного бреда. Отрывками. А нужно было что-то настолько ядовитое и настолько осмысленное — не просто идея рыжего про то, что наш провал касается и Муромца! Вот бы просто слюна стала ядовитой! Ещё пару вдохов и вместо нормальных слов, останется только желание — достать и дорвать зубами до правды, до предела! До того, чтобы он взорвался! И плевать, что скажет рыжий или Истребитель! Плевать! Рыжий и без того уже сбивался. Рыжий пытался держаться рядом со мной. Только, блять, оказалось, что при усердии Муромца, даже кроссовки без шнурок могут слететь! Рыжего понесло, и прежде, чем я успел это остановить, мы рухнули в колючую траву оба. Муромец нависал как тень сверху. — Безобразно! Отвратительно! Ученики не показывают такой слабый результат! Только поэтому вы и не справились со Златом даже вдвоём! Ярость закрывала глаза. Но вместо крика, вместо рыка, вместо чего угодно, наружу вырвался смех. Как всегда, смех! Потому что это самое удобное, пока ты злодей, и всегда так близко! — Тебе смешно, Орлов?! — Конечно, смешно! — это даже не звучало злобно, лишь весело и слишком тонко! — Я же помнил вас всех как супергероев, хоть и вражеских! А на самом деле, вы так напуганы случившимся, что не можете найти сил с этим справиться никак иначе, чем втаптывая нас ещё глубже в землю! Наверное, и правда лучше брать в пример Истребителя — вас просто не!.. Я не успел закончить. Мгновение — и горло оказалось сжато, а я над землёй. Крик рыжего как будто издалека, и только совсем темные глаза перед. — Послушай, Орлов! Может, ты думаешь, что говоришь умные новые вещи, но ты только повторяешь все за своим же дядей, от которого только сбежал! И он отпустил. Почти швырнул в напуганного рыжего. — Тренировку продолжать! В кустах не сидеть, не отлынивать до отбоя! И повернул. Резко. Чётко. В глазах плыло, я пытался отдышаться, или хотя бы перестать хохотать. Он как будто исчез. А голос рыжего, такой несчастный и тихий, усталый спросил: — Орлов, признайся, ты ебанутый? Меня рвало смехом ещё долго. Он всё-таки это сказал! Он сказал! Больно. Больно в горле, в глазах, в животе и холодно, и жарко, но как тут успокоишься — я же не помню, что хотел ему ответить!.. Очнулся в траве. Весь мокрый от пота и слез — слезы, конечно, от смеха и только. Рыжий сидел рядом. Приказ заниматься он, конечно, послал нахуй, а вот на меня смотрел, как на дохлого примерно. Дохлым я себя и ощущал. — Ну и зачем ты это сделал, Слава? Я же тебя просил… Ты же сам сказал!.. Солнце в небе тоже как будто пыталось что-то сказать… Или это голова все никак не могла перестать пульсировать. Куда Муромец вообще пошёл? Неужели в душ? Ну, если дядя не обманул, и его именно так удалось раздразнить… Я вдохнул ещё. Рыжий ждал ответа. Снова смотрел так… Ну глупо это, рыжий, глупо ждать, что это сработает! И вместо моей совести, сработало кое-что другое. Браслетик. Очень противной, вялой рукой я его поднял. Лицо Кибера противно вибрировало и расплывалось. — Двенадцать и тринадцать, вернитесь в Академию немедленно. Немедленно не получилось. Рыжему пришлось тащить меня, как будто действительно была причина!.. Что не так? Хуй его знает. Тело все ещё холодное, и Растяпкин от этого кажется печкой. Когда мы оказались в Академии, Кибер не ждал нас. Нас ждал только кто-то посланный им, с тонким монитором в руках. По противному свету, жужжанию и цвету стен, мгновенно стало ясно, что показывают блок тринадцать. Охуенно пустынный, неестественный блок тринадцать. От края до края — я даже знал, какая именно камера смотрит. А вот куда делись агенты… Куда?! Почему?! Неужели, дядя… Неужели, дядя?! Камера переключилась. Дядя. Но не только дядя. Муромец тоже. Муромец, ещё темнее, чем был. Похожий на разъяренного быка. Зато дядя улыбается. Дядя улыбается. Но я-то вижу сквозь эту улыбку. Вижу острые-острые дядины ногти. Слышу голос Истребителя: «Он пытается вскрыть каждого, кто к нему войдёт». Но если дядя… перейдёт черту, у нас ничего не получится. — Злат! Улыбка ещё шире. Дядя так раздражен, что сияет. Дядя что-то сделает, и даже если конвой появится, никто его не остановит. Ничто его не остановит. Во рту тоже холодно. Хочется разбить экран или нажать на стоп. Тело не согласно шевелить даже пальцами. — В чем дело? — как застывающая карамель. Дядин голос не тянется. Рвётся, чуть заметно. — Сил не стало терпеть? А я все гадал, кто первый не выдержит. Надеялся, что будет веселее… — легкомысленно. Дядя будто прикрыл глаза. Дядя улыбнулся ещё слаще, чем раньше. Муромец оттуда не уйдёт. Уже не уйдёт. Никак. — Ты зря надеешься, что все сойдёт тебе с рук так легко даже в этот раз! — как будто дядю можно напугать!.. — Охране запрещено тебя трогать, но это не значит, что управы нет! Мне стало ещё холоднее. Липко и мерзко. Нет. Нет! Не пошёл же он серьёзно… Мстить?! Не пошёл же он по той самой тупой причине, которую назвал рыжий?! Не пошёл же он защищать, когда уже поздно?! Стекло экрана как будто медленно становилось частью глаз. — Почему ничего не сделают?! А потом дядя кинулся. Кинулся как бдуто прямо в нас. Я отшатнулся. В другой день, я смотрел бы за этим с таким удовольствием!.. Но сейчас все вокруг сошло с ума. Сейчас, сейчас!.. Я чувствовал себя так, будто зажат ровно между ними и скоро меня раздавит в абсолютное ничего.