Хочу и все!

Утром я не чувствовал себя ни злом, ни добром, ни голым королём. Я вообще не чувствовал себя. Послал рыжего с идеей идти к Истребителю. Что ему сказать? Мне тут приснилось, проверьте? Он не поверит. Я сам себе не верю. Нельзя быть настолько охуевшим. Никто из высших никогда не считал себя до того бессмертным. Ну даже если… Кроме случая, если это Кибер, проверка подождёт до послезавтра — надо же будет чем-то заниматься в день самого Истребителя. Круста мы за завтраком не нашли. С полным безразличием я вспомнил, чего так и не выпытал у рыжего: — Так что там с четырнадцатой? А то загадочное молчание затянулось, — но даже если бы рыжий сказал, что у неё на самом деле хуй и змеиное тело, я бы не среагировал. Рыжий уставился на меня так, как будто он никогда никакую четырнадцатую не знал, и вообще, никаких вопросов не получал. Вот уж… Тут не «в форме не будет держать», тут просто «уронит и прощай». — Мы… Снова в столовой, Слава. Я мрачно улыбнулся, хотя и это не вызывало нихуя. Хуже не может быть, когда так. — Слушай, у меня есть диплом параноика, и я не уверен, слушают ли здесь все, что сказано вообще, и мной лично в частности, зато уверен в том, что конкретно вопрос с четырнадцатой интересен только нам с тобой, и то, не так уж сильно. Рыжий замялся, зажался, надулся. Вздохнул. Бросил на меня взгляд. Отвернулся. Нашёл её — она сидела далеко, и не смотрела в ответ. — Я признавался ей в любви, и ей это очень не понравилось. Она стала со мной ругаться, уходить, отходить и вообще… Я ебанулся. Ну а что тут ещё сделаешь? Здорово. Отлично. Хорошая причина, блять, не использовать помощь человека в расследовании. — И как это мешает мне перед ней извиниться, тринадцатый? — думаю, взгляд получился слишком красноречивый, и рыжему не понравилось. — Ну… Я просто думаю, ей не захочется с нами в принципе, Слава. Вообще. И тебя ей так сразу… — Так ей никто не предлагает с нами, — даже Одуванчик не выдержал, а ведь он с благими намерениями. — Наоборот, выходит, я её избавил. И вообще, — я прищурился без тени доброты. Сам он признается в любви четырнадцатой, а от других требует!.. Охуенно. — Мне ты почему-то только сейчас сообщаешь, что влюблен в неё, — ну, не то чтобы я был слепым. Вернее, я был заранее уверен, только вот после вопросов о любви от рыжего… Ждал предупреждения, например. Рыжий покраснел и замотал головой. — Это другое. И я думал, тебе все равно… Я дёрнул плечами. Как бы это объяснить так, чтобы до него дошло? — Всё равно. Не нравится мне идея, что сам ты будешь сохнуть по одной, а требовать тебя любить у других. Рыжий выдохнул и посмотрел на меня совсем противно, как будто считая безнадежно больным. — Наверное, очень тяжело жить, когда все вокруг такие коварные. Я мрачно фыркнул. Нет, коварный Растяпкин может присниться только в бреду. — И, наверное, Злат очень хорошо соответствовал таким ожиданиям, — продолжил рыжий. — Всегда имеет в виду не то, что говорит, — ну так я, блять, и не говорил, что чем-то в дяде недоволен. Его понять проще. Правда, нужно делать вид, что всё-таки, говорил, и что недоволен. — А у меня никакого плана нет, Слава. Просто это случилось раньше, намного раньше. И даже чувствовалось совсем по-другому. Я снова дёрнул плечами. Ну а толку, даже если он и искренен? Нихуя ведь это не меняет. — Тогда просто, без плана, дай мне с ней поговорить, тринадцатый, вот и все. — Сейчас? — Нет. Как время выпадет, — сейчас недостаточно энергии, чтобы направить разговор в правильную сторону, и не остаться без сил перед Крустом потом. Кабинет Круста был там же, где и в старой Академии, поэтому, мы прошли мимо него. А когда попали внутрь, оказалось, что в кабинете омерзительно-холодно. Нереалистично для лета. Круст возник как бесплотный дух и взгляд его был неприятен своей пустотой. — Доброе утро. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, тринадцатый? Рыжий крайне виновато подтвердил. Пустой взгляд едва коснулся меня. — Что до вас, двенадцатый, я придерживаюсь того же мнения, что и Калашников. Гордиться тут нечем, ещё бы его фетиши разделял. — Что мне место в блоке тринадцать? — Нет. Скорее всего, ваше место в лазарете, но раз вы направлены не туда, а ко мне, самое правильное — использовать это. Мелкая, но важная работа всегда есть: маскировочная одежда должна быть готова, когда понадобится. В отличие от оружейной, здесь все отсортировано, — он указал на весьма внушительные ряды вешалок. — Где пришить, где почистить, где что исправить, — и в отличие от Калашникова, он ни капли не издевался. Был спокоен или даже отстранён полностью. Мерзость какая. — Если чего-то вы не умеете, я могу показать. И я скажу сразу: я готов проверить все, что вы сделаете, и если мне не понравится, вы останетесь здесь завтра, и далее, пока все не будет правильно. — А если я не успею? — Вопрос не в количестве, хотя если вы станете просто сидеть, я это замечу. — Понял. Но мне интересно… Истребитель сказал, что через год мне придётся пересдать экзамен. Я уверен, в Академии уже есть много нового, и я не смогу, если не изучу. Так что, маленькое и важное меня не смущает, но будет ли что-то более полезное? Круст ничуть не изменился. Посмотрел сквозь меня. — Я уверен, что вам очень нужен ответ, двенадцать. Вы его не получите. Надеюсь, ни от кого, но от меня — точно. На взгляд, полный «а что за нахуй», ответ был все такой же ровный: — Потому что мы все знаем, что вы терпеливый человек. Если вы будете знать, что дождаться можно, вы дождётесь, — вот так и работает репутация. Приятно. Погано. Не уверен, что я сейчас дождусь, как раньше! Но подводить зрителя зло похуже, нельзя. — Пока же вы ничего не знаете, есть шанс, что сорветесь. А выдержите только если не солгали, и пришли, чтобы вернуться к человеческой жизни. Маленькие полезные дела — хорошее искупление. — За тот феерический… Кошмар, что мы творили с дядей? — Как ни странно, это более честно, чем если бы вы пытались сделать что-то равноценно огромное и хорошее. Потому что такое хочет сделать каждый. Потому что это ярко и интересно, и привлечёт к вам внимание — словом, изменится лишь то, что внимание будет законным и положительным. Думаю, тихо делать то, что велят, намного сложнее, а значит, больше похоже на искупление. Блять. Лучше бы он был прав, и это было так трудно. Но на деле, лечь на течение и делать только как сказано — проще простого. А в этой простоте растворяешься за считанные секунды… Может, Академии это и нужно. Истребитель только рад наблюдать за растворением. Все они. Все. — Теперь понимаю, — все же ответил я. Крусту и это, казалось, ничего не давало. Ничего не значило. — Тогда мне начать теперь же? — Да, — бесцветно согласился он. Повезло же попасть именно к нему в день, когда сам не так сильно горю — и даже трудно сказать, в прямом ли значении повезло или в наиядовитейшем. Я направился к вешалкам, но, конечно, слушал, что будет сказано рыжему. — Тринадцатый, вы можете сесть вон там. А «вон там» было вполне даже уютным столиком с парой вазочек с печеньем и конфетами. Даже кружки были — тоже очень милые. Интересное начало рабочего дня после завтрака… Рыжий тоже растерялся и садился неловко, видимо, ожидая, что его сейчас же прогонят. Разумеется, нет. — Вы что-то отмечаете, Круст? — Нет, тринадцатый. Скорее, напротив, — ровный голос немного упал. — Я сильно сожалею о том, что с вами произошло. По моему мнению, следовало отправить вас на реабилитацию… Но раз это оказалось почему-то невозможно, отдохните хотя бы сегодня. Охуенно. Хотя, вообще, он прав, но… Как-то некомфортно. Как будто это важно… — Спасибо… Но, Круст, вы не думаете, что Славе тоже это нужно? Мне пришлось укусить себя за язык, чтобы не спросить, схуяли он это придумал. Круст не послал ни его, ни меня. Ну это если прямым текстом. — Скорее всего, тринадцатый. Однако, я не собираюсь рисковать: возможно, все игра, включая и вчерашнюю истерику. Я даже почти не старался подавлять улыбку. Она почти не появилась, так, сломала уголки губ, но вниз. Вот было бы охуенно… Но так даже дядя не может. А это достижение. Возможно, достижение Академской паранойи, но все равно — достижение. Я, наконец, подошёл к сегодняшней задаче ближе. Да, благодаря дядиной «любви» к домашнему хозяйству, я не чувствовал себя беспомощным сейчас, но насчёт шитья не был так уверен. Как и насчёт того, как достать Круста. Но хотя бы через информацию хомяка… — А можно все же вопрос по теме маскировки? — Вы можете спросить что угодно. Я могу не ответить. Удобно. — Раньше вы говорили, что можете перевоплотиться в кого угодно. А в женщину — тоже? Рыжий подавился запахом конфеты. А Круст — нет, остался спокойным. — Могу поставить вам незачет автоматом, Орлов, если не знаете ответа. Учитель мечты. Хотя он был таким всегда, сколько его помню. Но тогда мне было нечем ответить, а вот теперь — есть чем. Не первый день враждуем, и глаза на месте. — Большеглазая, во всем розовом, в явном светлом парике, пришла с мутным, сине-черным. Думали, есть ли ей тринадцать, — ну, не факт, что это был Круст, но почти наверняка кто-то засланный. Круст уронил смешок. Значит, я попал. — Злата это волнует? — тем не менее, ровно спросил он. — А я не сказал, что думали с дядей. — С кем же ещё? Вы от него не отлипали, как и обычно. А обо мне, видимо, не предупредили — очень странно. — Предупредил. Но вы же знаете дядю, он посмеялся и ответил, что сам видит, ничего важного не обсуждается и не будет, а вы… Или любой другой шпион… Насладитесь сальными взглядами, словами и действиями. — Что ж, вначале я был уверен, что Злат прав: я ничего не увидел и не услышал. Но теперь я знаю, что ошибся, и он ошибся тоже. Кое-что я там видел. Очень интересно. — Вы, двенадцать, сидели у него на коленях и вас это явно не терзало. Блять. Я чуть не сломал иголку в руках. Конечно, все было так! Благо, не больше. — Я думал, все дяди так делают. Воспринимал как... Почти как похвалу. — Очень логичный ответ, — Круст улыбался. — Настолько логичный, что все портит. Так обычно и бывает, когда живёшь с подобными Злату: все ужасное кажется естественным. Так почему, двенадцать, вы не посчитали таким все остальное?