Хочу и все!

— Это одно и то же, что ли, по-вашему? — резко спросил я. Высшие агенты как всегда, каждый уникально ебанутый. Но Круст, по-моему, просто издевается! Даже несмотря на то, что у дяди одно было следствием другого. Или даже подкреплением. — В вашем случае, вполне возможно. Я хорошо помню вас в Академии до предательства. Вы скорее были из тех, что оттолкнут руку матери, пытающейся поправить им галстук, особенно, если на глазах у всех. Я тяжело хмыкнул. Ну да, помнит он. Помнить не значит понимать. — Оттолкнул бы, забота от призрака — это жуть, — выплюнул я. Мало же им было интересно, даже обидно — разве информация о родных плохое оружие? Круст помолчал. — Признаю объяснение неудачным, — наконец, выдал он. — Я хотел сказать, вы были скорее из тех, кто сочтет семейную нежность за оскорбление и унижение. Ага, а то меня так часто «унижали», и в Академии в том числе! Здесь можно в слезах умолять об объятиях, но никто тебе руки не подаст, что уж там о большем мечтать. Ну… Я и не мечтал. Я и от дяди особенно не ждал. И все такое воспринималось как угроза, скорее. Я же видел, как дядя гладит рыжего по голове. И понимал, что это нихуя хорошего не значит. Получается, Круст не так уж далёк… Но послать его я обязан. — Ну может и так, но это был дядя, а не кто-нибудь. От него — другое. — Ну да, — слишком легко согласился Круст. — В том и дело. Значимый, потрясающий взрослый, на которого хочется походить, конечно, все делает правильно, — вот уж чего я никогда не думал. То есть, дядя охуенный, но и хуйни творит много. — Получается, все, что он делает, принимается с радостью и гордостью. Или, если нет, ко всему привыкается, чтобы не потерять его внимание. И меня удивляет, что одно, пусть меньшее, отделилось от другого. — Ну так одно было всегда, а другое — забывалось, — напомнил я слишком резко. На самом-то деле, правда в том, что сидеть с дядей я привыкал куда дольше. Меня нервировало. Иногда раздражало. Иногда даже пугало. Пока я не понял, в чем дело, пока не нашёл выход. — Неправда, — безразлично выдал Круст. — Что вы хотите сказать? — вероятно, он хочет сказать, что, блять, не прошло и трех дней, а всем уже ясно, что их наебали. Если их вообще наебали. — Такое не забыть. Можно лишь принять иллюзию забытия, — безразлично пояснил Круст. Ну, это получше, чем разоблачение, но все ещё хуйня. — Кому-то память стерли, кто-то забыл сам. Но непоправимый вред все еще нанесен. Он будет возвращаться и всплывать. Можно стирать память сколько угодно, все равно вернёшься к тому, что сломан. Я даже не знал, что ему ответить. Точнее, как послать нахуй так, чтобы не вылететь под разочарованный взгляд Истребителя к дяде в камеру. Хотя, хуй с Истребителем, а у дяди в камере хотя бы есть дядя. И возможно, ему нужен рядом тот, кто пнет охрану по поводу лечения… — Н… Ну и что?! — а я почти забыл, что рыжий тоже здесь. Он возник рядом со мной, схватил за руку. — Что это значит?! Круст моргнул, и впервые показался обеспокоенным. — Это значит, что Орлов может быть полезен здесь, в Академии, но если все, что мы видели в суде — правда, его уже не собрать. — А меня? — неожиданно слышать голос рыжего таким строгим. А он прав. Все это время речь идёт о нем. О том, что случилось с ним. А меня собирать ни к чему, а если кто и попробует, очень удивится отхваченным рукам. — Я не доктор и не психолог, тринадцать. Я надеюсь, что вы ещё не потеряны, и при своевременной помощи, вернётесь. Но в глазах Круста я почему-то видел безжалостное и бессильное: «И вас». Как-то уж очень… Безнадёжно он на нас смотрел. Как будто видел сразу труху. Или… Или. Я снова встретил его взгляд и, наверное, Круст вполне заметил в нем злость и подозрение. Да, подозрение. В конце концов, кому, как не напавшему знать, что рыжий — главная жертва? Кому, как не ему, сомневаться в моем поведении? — Да, вы только мне можете диагноз поставить по лицу, — плюнул я. — Вы реагируете более очевидно, — все же, ни злость, ни подозрение его не впечатлили. А вот я… Я, конечно, был близок к внезапной смерти от приступа паранойи от мысли о том, с чего это рыжий не реагирует… Почему его не накрывает?! Но почти тут же выдохнул. Да нет. Как ни ебись, рыжий не смог бы так долго лгать. И так себя вести. Не смог бы допустить… Просто на него стены со всех сторон не давят. И его семья вся дома, а не в блоке тринадцать. Но если даже меня расшатало вот так, не знаю, что будет с ним, когда всё-таки это проявится. Я бросил взгляд на рыжего. Он все ещё сердился. Хорошо. Пусть лучше будет сердитый, чем плачет. — Это пройдёт. Все пройдёт! Круст серо моргнул. И перевёл тему, даже не стараясь осторожничать: — Так к чему был ваш вопрос, двенадцать? Я помедлил. Смогли бы мы его додавить, если бы продолжили разговор? Мы придём в себя, а вот тот, кто напал, заплатит жизнью. В блоке тринадцать, если по какой-то причине я сдержусь. Но пока что, и правда сдержусь. Не думаю, чтобы Круста получилось бы запугать. Зато его образ в гостях у нас позволяет делать выводы. — Вообще, я из интереса к теме спрашивал. Мне кажется, это самое сложное в маскировке. Круст безразлично качнул головой. — Заставить вас и других гадать, есть ли гостье тринадцать — куда сложнее. — А зачем? — если ещё откровеннее, то просто — нахуя? Чтобы дядю увлечь поиском ответа на этот вопрос, отвлекая от цели слежки? Так не помогло бы, было бы опасно, поймал и гадал бы перед связанным. — Этот вопрос будет рассмотрен, если твоё обучение будет возобновлено. Ладно. Допустим, этот посыл я приму. — А тринадцатый — уже умеет так? — но доебывать я не перестану, пока выходит хоть что-то. — Я его точно не видел девчонкой. — Я… — рыжий явно так и не отошёл от прошлой темы. Конечно. Понимаю. — Я так не умею, Слава. Не было миссий, требовавших такого… Жаль. Или не совсем. Думаю, я смеялся бы так долго и так громко, что даже дядя задумался бы о вызове психиатрии. Ну это, конечно, если бы сам смог как-то удержаться. — Значит, этому не всех учат… Интересно, получится ли у меня? Круст обвел меня долгим взглядом, долгим, но невыразительным ни на каплю. И пожал плечами. — Нет. И даже хуй поймёшь, это хороший знак или плохой. Если бы рыжий его интересовал, он бы постарался его нарядить? Или сам хотел бы показаться? Реакции нет. Или она недостаточно яркая. — Почему? — нет, мне и не приходилось прибегать к такому, и не было особенного желания. Но страстное желание доказать, что вообще-то нет ничего такого невозможного заранее объяснит Крусту все, если я перейду к практическим испытаниям. — Потому, двенадцать, что большинство преступников города хорошо вас знает, — как будто совсем не отвечая, произнёс Круст. — Вести себя иначе, чем всегда, вы даже теперь не вполне способны. Значит, как бы ни была хороша маскировка, вы привлечете слишком много внимания, они рассмотрят вас и они вас вспомнят. Звучит как ещё один посыл нахуй вместо ответа. Особенно от человека, который считает, что больше внимания к попугайскому наряду равно меньше внимания к лицу долбаеба, их надевшего. — Если я стану вести себя иначе, чем всегда, вы отправите меня в блок тринадцать ещё скорее. Но я могу. Круст помолчал, глядя сквозь меня. — Хорошо. Я хочу увидеть это, сейчас же. Никакой маскировки, просто вы, не кидающийся словами о том, что ваш дядя ждёт чьей-то смерти. — Ладно, — надо же как-то продолжать игру. К тому же, слишком раздражает взгляд рыжего, который так и шепчет, что он не верит! Я вернулся к заданию, для начала. Никто, естественно, не скажет, что и это часть постоянной личности — делать то, что нужно. Инструкции были не то чтобы сложные, и оставляли место в голове. Я ждал. Ждал, что проверка Круста включает в себя нападение с его стороны. Как проверить умение держать характер, если не раздражая все сильнее и чаще? Звучит как временный обмен ролями. Я ждал. Но ничего не происходило. Вернее… Круст сидел рядом с совсем растерянным рыжим за столом. Иногда шуршали фантики и журчала вода — Круст будто намеревался запоить рыжего чаем до смерти. Они тихо разговаривали. Очень тихо, только рыжего было слышно получше. Он все ещё был растерян. Иногда я чувствовал его взгляд. А вот Круст — нет, он не смотрел на меня совсем. Не поворачивался. Не замечал. Даже если я вставал — очень тихо, в рамках образа, конечно — он не выдавал, если знал. Если это что-то значило. Как можно показать какой угодно характер, если ни с кем не говоришь?! Ладно. Ладно. На самом деле, можно, конечно, но для этого все ещё нужно, чтобы тебя видели. С другой стороны, любая попытка привлечь взгляд сейчас будет наверняка засчитана за провал. Возвращение к старым привычкам. Хорошо же. На такой мелочи проигрывать нельзя. Раз я оставлен, нужно сосредоточиться на том, чем всю эту игру закончить. Как ударить по Крусту? Он, пока что, первый, кого не удалось задеть, но при этом удалось вывести на странные слова. Но по всей логике, если он нападал на рыжего, то и вину почувствует только за рыжего. Ну, вокруг рыжего он и пляшет. Говорит таким тихим, утешающим голосом. Кормит конфетами — это почти смешно! До скрежета зубов. Здесь холодно, если просто сидеть на месте. Здесь очень тихо, и голос Круста совсем не помогает. В голове пульсирует. Ладно. Это неважно. Это из-за ночи, а сейчас день. Сам-то Круст пьёт горячий чай… Я укусил себя за яызк, и понял, что голос Круста меня раздражает. Злит. Выводит из себя. Даже странно, что так сильно! Что с ним не так? Нет, не в самом голосе дело. В словах. Их с трудом можно разобрать, с трудом понять! Но по тону я их знаю. Откуда мне такие знать?! Не надо отвлекаться. Все равно, от того, что так тихо, жужжат в голове. Голова сама переводит их. «Мне жаль, что с тобой случилось плохое. Это не должно было случиться. Ты хороший, ты этого не заслужил». Все это, наверное, рыжему правда нужно. Все это как в детском саду для самых маленьких. Все это делает комнату ещё холоднее и темнее. Все это… Кажется, когда-то уже говорили так тихо и так далеко.