Хочу и все!

Полка. Полка очень длинная и пахнет деревом. Её неприятно трогать, и мыть неприятно. Противно хочется плакать. А ещё хочется пошвырять фарфоровые фигурки со строгими глазами на пол. — Бедный. Что с тобой случилось? Ну-ну, все хорошо. Не плачь. Вот и умница. Этот голос далеко. Слишком далеко. На кухне. И он говорит не мне. Слезы сами вытекают. Слишком большие, такие нельзя в такой чистой, идеальной комнате. Слишком тяжёлые. Я не могу их прогнать. Я тоже хочу. Я тоже… Там тёплый свет. Я спрыгнул со стула. Носки слишком тонкие, а пол холодный. Я вошёл. Она… У неё злые глаза. Совсем как мои. Чёрные. — Почему ты вышел, Ярослав? Я тебе не велела. Это она. Но где та она? Почему?.. Чужой может спокойно сидеть с ней рядом! Но ведь я — лучше, чем он! Я все делаю. Я… — Все сделал. — И ты считаешь, что этого достаточно? — она не та, не та, что была секунду назад. У неё злой голос. — В доме беспорядок. Вернись в комнату и найди что-то полезное. — Но я… — я тоже хочу к той. Но не могу её даже услышать. Ей все равно. — Ты — бездельник. Полки недостаточно. — А когда… Будет достаточно, мама? Ещё холоднее. Вся белая. — Никогда.

***

— Слава! Слава, ты слышишь?! — Слышу! — только, блять, в глазах как будто солью засыпано, не получается моргнуть! Рыжий… Рыжий… Реальность. Сейчас. Сейчас! Я с силой тряхнул головой. Вышел из видения. Или нет. Блять!.. Этого я никогда не помнил! Схуяли такое помнить?! — Да, двенадцать, я думал сказать, что вы хорошо справляетесь, но, похоже, я должен сказать, что Истребитель ошибся и ваше место все ещё в палате, — разумеется, очень вовремя и очень утешительно произнёс Круст. — Вы уже говорили… — каким-то почти не своим голосом буркнул я в ответ. Подумаешь, вспомнилось, как будто это повод сразу лечить голову! Зачем мне это вспомнилось?.. Круст спокойно пожал плечами. А вот рыжий быть спокойным не собирался. — Это не смешно, Слава, может быть, правда?.. Ты совсем не отзывался. — Задумался, — в это его пускать точно не надо. Он после явления отца-то устроил… А тут такая почва благодатная! — Глубоко задумался. Очень уж вы медитативно жужжали, так и уснуть можно. — Да, теперь я точно вижу, что без дополнительных занятий экзамен сдан не будет, — сообщил Круст. Ну конечно, не сомневаюсь, агентов, блять, учат, как не выпадать из жизни даже при остром желании мозга убить самого себя внезапной памятью. Но если этому кто и учит, то сам Истребитель, не Круст точно. А если быть ещё точнее, я помню только упорное повторение мантры про запрет эмоций. А тогда — и дядя отличный учитель агентов! При нем сдерживаться может быть даже интересно. Или же, в обратную сторону, не сдерживаться при нем может быть и жутко. — А мне кажется, — рыжий звучал даже почти раздражённо, — что занятия не помогут, когда плохо. А если так и останется за целый год, то это будет значить, что в Академии все неправильно. Я даже не смог обрадоваться. Вроде бы и полная вера рыжего в величие секретного дурдома подорвалась, но подорвалась какого-то хуя не моими стараниями, а моим же бессилием! — Нет. В Академии все правильно, тринадцать. Но я готов согласиться с вашей мыслью, — интересно, с какой из них? — Идите на обед, затем мы все решим. Рыжий чуть ли не за руку меня повел. А я и пошёл, чувствуя что-то мерзкое и дрожащее. Дышал сквозь зубы. Пытался взять себя в руки. Но тепло в коридоре не помогало. Делало хуже. Все ерунда, все мелочи. Почему-то мелочи сейчас стали слишком цепкими. Рыжий смотрел, следил за каждым вдохом. Хотелось на него накричать, но ничем хорошим такое не кончится. Здесь все следят. Здесь все смотрят. Когда мы оказались в стороловой, я знал, что будет. Знал, что рыжий заговорит, если не заговорю я. И я заговорил: — А ведь правда интересно, почему… С тобой такое не происходит, тринадцатый. Рыжий резко моргнул и уставился на меня совсем жалобно. Но, как ни странно, тут же собрался. Покачал головой. — Потому что я ничего не помню, и никто не может мне все рассказать и повторить, как тебе. Круст… Круст не прав, — тише, нерешительнее добавил он. Думаю, он хочет сказать, что мы ещё выкарабкаемся. Снова станем нормальными, без припадков и без соплей. Снова станем кричать друг другу всякие глупости о том, кто победит. В общем, снова будем счастливы, если совсем глубоко. Или довольны, по крайней мере. — И в том, что разделил нас так — тоже, — продолжал рыжий слишком упрямо. — Я не знаю… Но мне было бы очень обидно что-то делать, пока рядом едят конфеты. — Противный ты человек, тринадцатый… — нихуя блять от него не спасешься! — Почему? Тебе… Тебе это кажется противным — огорчаться, что сидишь один как наказанный? — Да я и есть наказанный, если ты не заметил. И это действительно мерзко — огорчаться, если отлично знаешь, в чем причина. Но ты угадал — смириться и так и сидеть нелегко, — хотя если бы не выпад в воспоминание, я бы и не заметил. Наверное. — Ну… Я просил его позвать тебя за стол, к нам. И, кажется, если я так понял, он думает согласиться. — Не понимаю, — слишком искренне признался я. Поставил локти на стол и попытался удержать тяжёлую голову в ладонях. Все равно не держалась. Слишком много перемешалось в ней. Слишком много забилось. — Но ведь это просто, Слава… — Нет, это не просто, р… Тринадцатый, — пока он не записал меня в совсем потерявшие голову, отрезал я. — Они все ведут себя по-разному. Калашников не хотел нас видеть, но в столовую водил. Муромец был с нами все время. Круст проводит день с тобой. То есть, вроде и меня не учит, и свои дела не делает. И здесь его тоже нет. Я не вижу системы. И не понимаю ничего, — но все же думаю, эти слова вполне объяснимы и для настоящего исправляющегося. Я уверен, я бы искал систему в любом случае. Без понимания происходящего нет никакого покоя. Рыжий положил ладонь мне на запястье, что нихуя не помогало. Даже давило. Да не нужно, блять, рыжий, сочувствовать, нужно думать. Нужно мыслить ясно. Но из ясного у рыжего только глаза, а у меня, по-моему, ничего. — На самом деле, мы не должны лезть в работу высших, Слава, — заявил он, хотя два дня подряд делал это если не наравне со мной, то с не менее интересным эффектом. — Но… Круст тоже удивлён. Истребитель вполне чётко приказал — все время быть с нами, все время держать тебя в поле зрения, — Круст на это, вроде и сам забил, — отложить все дела на этот день и ни о чем больше не думать, никаких заданий не исполнять… Поэтому, он не понимает, как могло выйти, что Калашников от нас ушёл и я угрожал тебе оружием… — сам рыжий тут же стал напряжённым и твердым. Да ну его, мог бы уже и успокоиться. — Только сам он сел ко мне спиной, — и это лишь во-первых. А во-вторых, для Калашникова посылать приказы нахуй дело характерное настолько же, насколько для Муромца прыгать в полыхающее пламя. Никто себе не изменяет… А вот кто изменяет Академии — наш вопрос. Рыжий совсем погрустнел, при чем погрустнел как-то активно, слишком вовлеченно. Ему было стыдно, но не за себя самого! — Он очень сильно на тебя злится. Я только не понимаю, почему. Ну, то есть!.. — под моим взглядом он стал ещё беспокойнее. — Конечно, они все помнят о предательстве, я знаю… Но он злится так, будто ты предал сейчас, а не раньше. — Ну а почему бы и нет? — почти небрежно отмахнулся я. — Мой список заслуг на предательстве не кончается, — только вот сам я не почувствовал от Круста никакой злости. То ли он её озвучил рыжему словами, то ли рыжий чувствует ещё тоньше. — Тогда почему же он голосовал за твоё возвращение? — А он голосовал? — толком я ведь об этом не задумывался. Действительно, кроме Истребителя, должны были голосовать ещё двое, иначе, я мог бы продолжать кричать в камере хоть до полной остановки дыхания. — Ну… — рыжий тревожно моргнул. — Вообще-то, они все проголосовали за, Слава. Я резко вдохнул, с трудом не позволив себе ничего большего. Все высшие… Согласились вернуть меня. Все высшие! То есть, даже Калашников с его отношением. То есть… То есть… На дне тарелки померещилась усмешка дяди. «Нам не стоит думать, что Истребитель полностью с нами честен», — вот что он сказал мне ближе к концу. Дядя был уверен, есть некая своя легенда для высших. Дядя не ошибся, иначе результат голосования не оказался бы таким. Конечно. Почему бы им возражать? Мы ведь сами попросились в клетку. И, видно, Истребитель к тому добавил что-то настолько убедительное, что голосовать против в суде — значило рискнуть и себя выдать. И если все так, значит, как бы разрозненно они себя ни вели, все нацелены на одно. Главное не показать, как сильно это раздражает и напрягает! Нужно добить их прежде, чем они добьют нас. Прошедшая ночь на миг всплыла в памяти. Может и она лишь часть издевательства? Рыжему ведь что ни скажи, поверит. Успокоительное — значит успокоительное. Тошнота снова хотела вернуться. Может быть, здесь как в царстве мёртвых — вообще ничего нельзя есть. Нет. Нет. Нельзя самому себя запугивать! Но, блять, нихуя не исключено!.. Нет. Исключено. То есть, конечно, ложь и подмена успокоительного — не исключены, но еды в столовой это касаться не может — каждый выбирает, что берет сам. Но только вот это секретная академия, где каждый знает, как провернуть такое десятью способами! — Ты… Ты понимаешь, Слава? Думаю, понимать первым начал сам же рыжий — снова по взгляду. Дружелюбие в таком раздражении показать сложно. — Не понимаю. Не понимаю я высших, тринадцатый. Может быть, они этого и хотят. А главное не понимаю, правда они хотят помочь, или просто добить, — хотя и они, естественно, не понимают, правда я здесь исправляюсь или проник с какой-то целью. — Муромец точно хотел помочь, — бессильно уронил рыжий. Да, ровно так, чтобы между строк читалось, что великодушие Муромца было принято нами слишком плохо. — А добивать… Добивать никто никого не собирается. Ты всё-таки в Академии, а не в банде. Здесь ничего не делается вот так… Из личных обид. Я ему не ответил. Только растянул по губам улыбку: рыжий ведь не может правда не помнить свою готовность сжечь Истребителя, а потом дядю — от личных обид? Но надеяться, что высшие просто отыграются за обиды, конечно, тоже наивно. Хорошо, если у каждого что-то свое в голове. Хуево, если каждый ведёт к одному и тому же и медленно затягивает петлю. Возвращаться к Крусту не хотелось, но и аппетит не возвращался. Что ж. Я все же встал с места. — Пойдём, что ли, тринадцатый. Убедимся. В том, что ты совсем не прав.