Хочу и все!

Холод в кабинете Круста заставил почувствовать себя совсем больным. Здоровые люди и не ищут в чайниках на глаз признаки наличия хитрых в своей простоте ловушек, чтобы подлить… Ну не яд, убивать в Академии вряд ли будут, но какую-то ещё гадость. — Ну вот, об этом я и говорил, — Круст оставался все таким же бессмысленным. Но рыжего не обманул, поставил ещё стул и ещё красивую чашечку. Хотя, что он в неё вольет, без разницы. Мне не хочется ни есть, ни пить. — Если найдёте себя в зеркале, двенадцать, поймёте, что маскировка не удастся. Взгляд совсем не тот. — Но девчонки же разные бывают, — безразлично пожал плечами я. Стало весьма похуй на саму игру. — Безусловно. Но когда требуется доказать, что ты из их числа, дело другое. Сомнительно. По-моему, если прикладывать слишком много усилий к доказательству, это тебя выдаст. Но хотя бы похоже на урок. А проверять интересы Круста… Видимо, лучше на практике. Тогда что насчёт сейчас? — К тому же, совсем бессмысленно объяснять такие тонкости тому, кому безразлично. Я все же встретился с ним взглядом. Заметил. Заметил. Ладно же. Почему бы и нет? — Да, тринадцатый отвлек меня на другую мысль. Он сказал… Вы как будто очень на меня злитесь, — а я все ещё не чувствую этого. Не чувствую ни через его взгляд, ни в его позе, ни в том, как он дышит. Ни в чем. Поэтому проще спросить напрямую. И «забыть» то, что понимал ещё в столовой. — Дело в предательстве? Я не хочу умалять ни его веса, ни своей вины, но все равно… Злость Калашникова мне понятна, я был среди его любимых учеников, — хотя при его страсти к страданиям, может быть, наоборот, только рыжий и был любим. Даже интересно. — А вот вам, мне казалось, я никогда не нравился. Круст спокойно кивнул. Мне даже показалось, что он улыбнулся. Ну, признать свою неприязнь всегда приятнее, чем делать вид, что её нет. — Так и есть, вы мне никогда не нравились, двенадцать. С самой первой минуты. Хотя тогда это ещё не было вашей личной заслугой, — какое упущение! Благо, вернуться и заслужить удалось быстрее, чем я узнал! — Просто я — агент, а не воспитатель, не соцработник и не врач. Так что, моя работа предотвращать жертвы, спасать в экстренной ситуации всех, кого можно, и воздавать по закону за тех, кого нельзя спасти, а не заниматься восстановлением пострадавших. Так что мне совершенно неприятно смотреть на них каждый день шесть лет подряд. Я криво улыбнулся. А вот где он там нашёл пострадавшего, которого нужно восстановить? — Я, вроде, начал учиться уже после того, как отошёл от полёта двери в лицо. Круст кивнул. — Однако, не перестал быть ребёнком, свободно гуляющим у дороги, и не разыскиваемым, после отправки в больницу, абсолютно никем. — Ну когда вы это так описываете, звучит хуево… — я даже не успел сам себя одернуть насчёт мата, а Круста, похоже, это не ебало совсем. — Но на самом деле, единственный, кто мог меня искать, уже знал, что я у вас, — и чуть помедлив, я вспомнил, как дядя об этом говорил. С каким гневом. — Знал, потому что кто-то из вас сказал близко с ним, что новые ученики… Слишком красивые. Теперь Круст улыбнулся на самом деле. Даже как-то жутковато. — И, видимо, Злат тут же увидел в этом угрозу отнять то, что он для себя выбрал? — я непроизвольно дернулся. Чушь какая. Дядя испорченный, что и говорить, но тут все причины и кончаются! — Он сильно промахнулся. Во-первых, я сказал… — Вы сказали? — даже не скрывает! — Да. Я сказал. Сказал, что вы оба хорошо выглядите. Так и было, вы выглядели хорошо для детей, которые едва не погибли и только покинули больницу. Может быть и правда. Может быть! Дядя едва ли стал бы стараться заучить чужие слова. Ничего, кроме собственного понимания! Но все же, Истребитель нам дан, чтобы до него доебаться, а не просто так… Как и все агенты. И до чего доебаться у Круста нашлось легко, при вздохе рыжего. — Вы даже сами говорите во множественном числе. Нас таких было двое. И все же… — я остановился. Если уточнить, вопрос сразу вернётся к предательству и станет бессмысленным. За тем, раздражал ли рыжий Круста пока мы учились, я не следил толком. Тогда мне казалось, они просто обязаны раздражаться из-за его существования все, но теперь есть причины сомневаться. — Я ведь знал, что рано или поздно, все кончится хорошо для него. Хоть и было тяжело смотреть. Охуенно тяжело. Просто хочется сдохнуть от сочувствия! — Кстати, очень мило со стороны всех знающих было молчать, — плюнул я. Вообще-то, я точно не знал. И мне всегда было интересно, как так нахуй у них получилось, что рыжий не знал. — Это было решением директора, — даже без вины, даже без злости. Никакого желания оправдаться. Скорее что-то не нуждающееся в других причинах! — А решением Злата было молчать о том, что ты — его племянник. Неужели он на самом деле ожидал, что его вытащит шестилетний? Как будто это не похоже на дядю! — Думаете, он отличает, что такое шесть лет? — я улыбнулся совсем криво. В Академии было проще, чем с дядиными «друзьями». В Академии были чёткие правила. — В шесть лет он и сам неплохо умел обманывать взрослых. — Правда? Или он так сказал? Я нахмурился. Нахмурился как будто мне бы очень хотелось, чтобы дядя лгал и об этом. — Я думаю, что правда, — не потому что дядя просто так сказал. Потому что он вёл себя как тот, для кого не было другого варианта. Как будто был уверен, что целей в шесть лет не достигают только ленивые. Даже если эти цели пиздец, раздавивший бы и взрослого. — Это не самый добрый знак. А впрочем, в твоём вопросе важно другое. Даже если Злат неожиданно промолчал не в корыстных целях, это ещё хуже. Это должно значить, что в Академии, где, по его мнению, небезопасно, лучше, чем с отцом. «Должно значить». Я даже не знаю, смеяться над этим или уже кричать. У меня вот нет сомнений, что даже и без «благородного порыва» смыть позор с семьи, он бы нашёл способ угробить меня. Может, не такой мучительный, а может даже и хуже. В шесть лет что угодно ощущалось бы хуже. Что угодно, кроме мгновенного. — Здесь, определённо, было лучше, — во всяком случае, здесь мне было на что надеяться, за что бороться и ради чего бороться. А ещё — чёткие враги. Чёткие враги всегда лучше, у них не надо спрашивать: «Почему вы меня не любите?»… Если, конечно, ты не Семён. Семен… Вздохнул слишком уж судорожно. Но так как Круста это заставило почти вздрогнуть, я не поспешил обернуться. — И что, по этим причинам вам теперь противно на меня смотреть и вы злитесь? Круст больше не смотрел на меня. — Мне противно смотреть на последствия неблагополучия, но тебя из этого не выкинуть, только и всего. Семён судорожно вздохнул ещё раз. Я, наконец, обернулся. Блять… Ну в этот раз что?! — Ну это прямо… Нечестно. Тринадцатый, ты со мной согласен? А он нихуя не был согласен ни с кем. Потому что он никого и не слышал! — Тринадцатый… Что с вами? Да ничего особенного, только глаза снова все мокрые. — А он эмпатичный. Большой недостаток в нашей работе. Вы не знали? — я даже положил ладонь рыжему на запястье. Но рыжий замотал головой. И даже руку отнял. — Нет… Нет… Я… — он что-то проглотил, даже будто хотел извиниться — ещё немного, и я научусь предвидеть его слова по лицу, — а затем сердито выкрикнул: — Если бы хотя бы один всё-таки сказал… Если бы я сразу знал, что они живы, мама очнулась бы раньше! — значит, от счастья из-за самого факта, наорать на высших он не успевал и забывал. Рад, что я могу наблюдать в прямом эфире. — А тогда… Мы могли бы начать искать сразу же. И теперь… Теперь они не… Не… — рыжий потух. Круст как будто окаменел. Пялился на рыжего и не шевелился. А я… Да я и сам не особенно веселился. До меня только сейчас, слишком поздно дошло, что мы не имели возможности обсудить ничего, кроме непосредственно пиздеца все это время. Что было весь день до моего явления? Что было утром, когда вломился хомяк и они нашли нож? Нихуя не знаю. Даже в голову не пришло спросить. — Да что случилось? — догадаться было несложно. Тётя Лена не похожа на женщину, которая станет скандалить. Дядя Витя, на мужчину, который будет напрямую в лицо обижать жену — тоже. Зато Растяпкин похож на того, кто не удержит в себе информацию, если она его возмущает. — Они разведутся… Потому что, потому что шесть лет — это страшно долго! Да, шесть лет — пиздец как долго. Правда, прошло ни много, ни мало — ещё шесть лет. За те же самые шесть лет, даже дядя, которому, казалось бы, было кристально похуй, не забыл обо мне, не говоря об остальных участниках событий по отношению друг к другу. Правда, Виктор Васильевич потерял память прямо сразу. Даже интересно, где бы я себя нашёл, если бы все забыл? По мнению Круста, конечно, все ещё в пизде… — Я… Сожалею, тринадцатый, — как-то очень трудно выдавил из себя Круст. Я тоже сожалел. О том, что не могу считать его эмоции толком. Но, во всяком случае, понимание хрупкости всех благополучий на свете, его радостнее не сделало. И не могло. А вот насчёт самой ситуации… Как будто, не было причины сожалеть, зная, что такой она и была, просто не вслух. И рыжему надо радоваться — теперь все честно. Но он, по-моему, нихуя не рад. — Тринадцатый, ну тебя-то они любить не перестанут, — не то чтобы это звучало как охуенное утешение, но оставаться в молчании, при каменеющем Крусте было нелегко. — Да при чем тут?.. — рыжий резко стёр одну слезу, чтобы она тут же сменилась другой. — Я не понимаю, как теперь… Как теперь они сами будут. — Они, вроде, люди взрослые, — хотя не то, чтобы я не понимал, что тётя Лена не вышла из комы. Не вышла. Не особенно-то собиралась выходить. Но, по-моему, она не пропадёт. С её подходом, может, даже поднимется. Но рыжий поджал губы и отвернулся от меня. Круст продолжал молчать, и хотя конкретных его эмоций я не видел, но напряжение ощущал. Он очень побледнел. Я даже почувствовал себя глупо. Высшие так ответственно исполняют указание скрывать эмоции, что и не подумаешь, что хоть одного ебет судьба учеников. Но, похоже, ещё как! Только это не значит, что они помогут. Просто будут страдать. Очень это мило. — Послушай, тринадцатый, — проблема только в том, чтобы добивая Круста, не добить самого рыжего. Для надёжности я даже встал. И обнял его за плечи. — Академия не могла этого предсказать. Хуже было бы, если бы ты, совсем ребёнок, и тётя Лена, только из больницы, нашли его, а он не помнит и помнить не хочет. А так… Всё прошло гладко. У вас было время опомниться, встать на ноги. Так что, Академия даже скорее… — Хватит, двенадцать, — Круст все же пытался ожить. Пытался. — Я понимаю, что Злат не мог обучить вас сочувствовать окружающим, поэтому, просто хватит. По меньшей мере, Академии вдвойне стоило дать вам, тринадцатый, время, если ещё и в семье происходит… Тем более, по нашей вине. Если бы за Виктором Васильевичем следили внимательнее, он бы не смог сбежать, и все. Ага. И все. И оба вы с Истребителем много о чем сожалеете, только что это меняет?.. Остаток дня получился весьма томным. Рыжий пытался топить горе в чае, я пытался решить, чего боюсь сильнее: воображаемой отравы или голода; Круст становился все скованнее. На прощание я даже его спросил: — Ну а если вам так противно за мной наблюдать, почему разрешили сесть рядом? Он моргнул. Он уже явно был весь не рядом. Но ответил: — Потому что иное очень огорчало тринадцатого. Что было охуенным объяснением. То ли слишком… Дружелюбным для Академии, то ли слишком честным для маньяка. Я не мог понять, а Растяпкин не особенно хотел обсуждать: шёл до комнат молча. Так что, я с ним распрощался. Вошёл к себе. И свалился на кровать, чувствуя, как болит голова. Болела она, конечно, не всерьёз, а от перенапряжения — надеюсь, у Круста она разболелась ещё хуже. Маловато времени на отход от ахуя. Да даже на осознание ахуя. Всё-таки, за что меня только ни ненавидели, но за невезение… Это впервые. Это прямо новая вершина моей злодейкой карьеры, только почему-то гордости не вызывает. Мне хотелось, очень хотелось крикнуть хотя бы в окно, что высшие уже заебали, вместе с собственной головой, но это могли услышать… Поэтому, я просто возмущенно завыл в подушку. Спокойный сон даже не грезился, и что с этим делать, я так и не придумал, когда… — Перестань скулить, — спокойный и едкий голос дяди проник и выстрелил прямо в голову. — Мне уже надоело слушать.