Хочу и все!

— Ну, успокойся, ты ещё не сошёл с ума. Я не кричал. Не рвал волос на голове. Нихуя не делал, просто сидел в глубоком ахуе. Потому что я не сошёл с ума. С него сошёл дядя, а это полный пиздец, потому что в плане ума положиться как раз больше не на кого! Но голос его, всё-таки, не звучал у меня в голове, и даже не звучал в моих ушах в его больном воображении. Все было проще, глупее и противнее, но безопаснее. Наверное. Дядя человек оригинальных взглядов, и когда я просил его помочь, он послал меня нахуй, свинтил прослушку с вибратором, и обозвал эксплуататором. Да. А вот когда грохнули последствия, вдруг вспомнил, что господин Тэ ему немножко сильно должен! И вытряс из него кое-что куда получше и покрасивее. Серёжки. Серёжки, каждая подвеска на которых на самом деле служит чему-то. Верхние вот динамики, проводящие звук в тоненький волосок-наушник. Думаю, не будь вокруг ещё до пизды пиздецов, я бы извелся от его присутствия в ушах… Те, что пониже, звук ловят, чтобы передать в другие. А нижние и вовсе записывают изображение. Правда, посмотреть я нихуя не могу, а вот дядя — может, если ему повезло. Если он смог протащить линзы. Мне он не предлагал даже пытаться, видимо, считая, что его самого наноботы вообще не возьмут! Ну, может, конечно, Тэ зажал вторую пару… Но в любом случае, мы рискнули пронести их сюда, чтобы дядя мог следить за ходом дела! Чтобы слушал разговоры с высшими, чтобы проверил, искажется ли чей-то голос в записи! Мы скрыли это даже от Истребителя вовсе не затем, чтобы выдать себя внезапным дядиным раздражением! Разговоры вообще не предполагались, если ситуация не крайняя! Да и прослушка на постоянной основе тоже! Дядя мог отключить звук, пока я один, и тогда никакой скулеж!.. — Что ты застыл? — дядя нихуя даже не раскаивался. Он звучал почти гордо. И нетерпеливо. — Комната уродливая, лучше дай мне увидеть тебя. Я сдернул нижние подвески. Они зависли в воздухе на уровне моего лица. Ну а что? Это же так естественно! Хотя… Страх перед пчелами погубил столько жучков академии, что завтра я с этого «прискорбного» факта у Кибера и начну. Естественность не такое уж спасение… Дядя слышимо хмыкнул. Видимо, наслаждался. Видимо, знал как медленно горячая противная боль заполняет ухо. Не стоило дёргать. Совсем не стоило! Но так хотелось поскорее иметь возможность сказать дяде все, что думаю! Да, невербально, только через взгляд или ещё что-нибудь, но сказать! — Осторожность, это хорошо, — одобрил дядя, но скорее смеясь. — Я проверил. Меня здесь никто не слушает. Конечно. Наговорил им ещё на десять сроков и на сто лет дурдома, они перестали реагировать — значит, не следят! Но, блять, это не значит, что я имею право им как-то подсказать, с какой именно галлюцинацией дядя решил поболтать! — А ты молчи, это даже лучше. Ты выглядишь совершенно больным, так что можешь лечь — камеры проследуют за тобой сами. Спасибо, блять, дядя! И всё-таки, я действительно лёг. Камеры зависли надо мной как невозможно глупые глаза Чеширского Кота. Неприятно. Неприятно, что дядя слушал! Если слушал сейчас, неизвестно, когда ещё! — Тебе это даже подходит… Когда ты здоров и полон сил, это выглядит неестественно. Я растянул по губам весьма ядовитую улыбку. Как заботливо! И как внимательно! — Впрочем, я к тебе не с комплиментами. Ну да, а я-то уже обрадовался! — Ты не справляешься. Я рвано вдохнул. Глотнул воздуха с трудом. — Завтра самый сложный, — конечно. Завтра Кибер. Он здесь самый старый. Он здесь дольше всех. — Ты готов? Ты не готов, — он не дал даже паузы на ответ. Даже самой короткой паузы! — Это безобразно. Так в чем же дело? И дядя замолчал. Впервые мне показалось, что гадкая серёжка гудит. Проглотил что-то хуже воздуха. — Мне плохо, — это глупое, слабое, ничтожное детское объяснение. Но другого просто нет! — Плохо? — повторил дядя совсем ужасно. Тяжело. — Вчера… Мне вкололи успокоительное. Я был здесь один. Кто-то вошёл ко мне… — И что? Я не стал говорить. Только приставил пальцы к губам и протолкнул их будто силой, глубоко. Дядя уронил вздох, жданый и глубокий. Дядя все-таки скучал, но скучал очень по-своему!.. — Думаешь, это было? Ты мне скажи, дядя. Должен же быть в твоей слежке какой-то смысл! — этого не нужно было говорить вслух. Это горело сквозь меня и должно было сиять в глазах. И дядя прочёл. Дядя понял. — М-м… Не знаю. В то время я был занят сам, благодаря тебе же. Я снова не смог. Оно звучало и все, звучало, минуя горло!.. Я не знаю, что с дядей, до сих пор! Может он и говорит со мной легко, но я же его знаю! Он умеет скрывать как никто! — Я же сказал тебе перестать. — Выключи звук сам! — сквозь зубы шикнул я. Он ведь не ответит, если спросить! Не поймёт! — Ну нет, — дядя уронил смешок. Такой ужасный, гордый смешок. — Я не выключаю звук ни на минуту, — ни на минуту. Ебануться нахуй навсегда! А я ещё думал, что в туалете прослушки нет! — Я не собираюсь оставлять тебя здесь без присмотра. Тебе это не на пользу, а скрывать должно быть совсем нечего. Я и так все о тебе знаю. Губы сломались больно. Горько. И смешок был похож на ещё один всхлип. Выключи, выключи звук скорее, дядя!.. Я не могу этого вынести! Ты ничего не знаешь! Вообще ничего! — У тебя слабая память, в самом деле, — безжалостно продолжал мурлыкать дядя. — Заигравшись, самостоятельно уже никуда не уйдёшь… Я сжал зубы, но ни скрип, ни треск не могли бы мне помочь! Этого я пытался не помнить. Это всегда было слишком. Дядя никогда и не предлагал идти самому, если не наигрался! Как будто правда мог представить, что я сбегу после всего остального! — Впрочем, я и сам знаю, что ты не в себе… Начиная с суда, — дядя вдруг изменился. Стал очень мягким. Слишком мягким. Почти до ужаса. И такая прекрасная уверенность. Глубокая, будто вовсе не он сидел под камерой в ахуе. — Думаю, ты устал. Устал? Меня дёрнуло. С каких пор дядя видит в усталости оправдание?! — Конечно, — он продолжал, — мы ведь не отдыхаем много лет. Думаю, когда закончим здесь, можем бросить дела ненадолго… — бросить?.. — Поедем к морю. Ты хотел бы?.. У меня не было ответа. Я мог только пялиться в пустые глаза камней-сережек! Что ты говоришь, дядя?! К чему ведёшь?! Я ведь никогда не был настоящим фаваритом, чтобы возить куда-то!.. И не настолько я плох!.. Не настолько… — Когда-то я был на море, — совсем сладко. Ноты ностальгии сделали его голос ещё глубже и ещё ярче. Он цеплял и он уводил. — Тебе понравится, я уверен. Море занимает собой все пространство, весь горизонт, кажется таким холодным и таким тёмным… Но вблизи можно рассмотреть куда больше. И чем ближе подходишь, тем полнее им воздух, а с воздухом и все, что вообще есть, — я бы хотел посмеяться. Я бы хотел спросить дядю, давно ли он стал поэтом! Но он звучал только через наушник, почти в голове! И я тонул, тонул, почти захлебываясь. Дядя сам хотел наполнить собой вообще все, что только есть. Он этого и не скрывал: — Больше там никого не будет. Совсем никого. Никто не сможет прийти, никто — позвонить. Там очень тепло, и солнце все время видно, — солнце. Солнце!.. Там, где сейчас дядя, его совсем нет. Там, где сейчас я, можно ловить только тонкие лучи через окна, если повезёт! У Круста в кабинете солнца не урвать… — Ещё там полно фруктов и всяческой сладкой дряни… Там тебе никогда не станут сниться такие сны. Потому что все время, и даже в море, ты будешь очень занят. Я всё-таки засмеялся, пряча глаза под ладонями, но дядя будто не слышал этого. — Сними с себя лишнее, покажи мне, заживает ли… Я сдернул футболку. Камешки-камеры поднялись выше. Я бы уже нихуя не удивлялся, если дядя управлял ими силой мысли или силой желания!.. Увидеть что-то здоровее моего лица. — Ну что ж… Выглядит уже не так плохо. Может быть, однажды и правда вовсе пройдёт… — А у тебя?.. — я всё-таки не удержался. Всё-таки спросил, шёпотом. — Жить буду, Яська. Ну что, в самом деле?.. Не отправляй дядюшке таких подарков, если не можешь вынести. Впрочем… У него точно свербило, он решил выплеснуть через злость. Ты, кажется, считаешь, что с таким бы не справился?.. — дядя правда слушал. И слушал внимательно, даже слишком! — Пришлось бы домой ползти. — Что ж… — дядя засмеялся. — Он и без того был неинтересен. А вот я для него тем ценнее, что бы он ни пытался сказать. Только дядя может так уверенно гордиться тем, что его кому-то удобно ебать! — Нет, этого мало… Поправь волосы, и голову склони в сторону. Вот так. Теперь закрой глаза. Теперь я здесь, с тобой в комнате… — я вздрогнул, а затем тяжелое тепло разлилось по телу. Казалось, что все действительно так! Дядя здесь. Прямо здесь, прямо сейчас! — Я глажу тебя по лицу, по щеке, задевая губы, — собственные руки вдруг будто пропали. Остались только дядины. Они слушались его. Они касались и они царапали. — Мы оба знаем, что слишком большой нежности ты не любишь… Спускаюсь ниже, по шее. Может быть, ты хочешь, чтобы дядюшка тебя придушил? — нет сил сглотнуть. Здесь все равно невозможно дышать, все это время! — Не стану… Шрам неприятен на ощупь. Тебе больно, когда я касаюсь?.. — я только мотнул головой. — Хорошо. Значит, нет смысла задерживаться… Ниже, ещё ниже, по груди. Вполне приятно, так что зря Муромец так придирался… — ладонь сжалась, почти больно и ярко. — А вот живот, может быть, вовсе пропустить?.. — дядя лжет, лжет, и гладит, но невесомо, почти не касаясь. Сложно оставаться тихим. Тело выгибается навстречу руке… — Всего несколько дней без дядюшки, и все уже так легко… — а когда было нелегко, когда?! — Сними все сам. Так быстро… Разве так играют с дядюшкой?.. Должно быть, тебе хватит и одного касания, — и хватило. Хватило всего кромки ногтей. Я укусил себя, и все равно замычал слишком слышно… — Ну-ну, не расслабляйся, не спеши. Дядюшка ещё здесь. Ты же не можешь оставить его вот так? — просто по голосу — давит большим пальцем, влажным от только что… Давит и проникает неглубоко. — Эта гадость действительно интересно работает… Как плотно… — он повторял все три дня, когда издевался. Но теперь все равно звучал будто в восторге, будто впервые!.. — Нужно больше, больше, — больше… Больше не так просто, как раньше! Проскальзывает… Дядя не говорит, только выдох его полон удовольствия. Будто это он. И я больше не чувствую, не различаю пальцев, они исчезли, остался дядя… — Активнее, — так глубоко… Свободная ладонь тянется помочь, но… — Нет-нет, не вздумай. Теперь ты делаешь это только ради дядюшки, раз не смог дождаться его, — и чувство, словно держит цепко за запястье, давит сверху, все быстрее и даже с жадностью. Но от этого ещё ярче… — Хорошо. Умница… Хочется кричать. — Но… Дядюшка ошибся, — будто сквозняк по всему телу. — Кто-то все же пришёл к нам, — верю. Верю! И вдруг это так страшно! — Ты не можешь открыть глаза, дядюшка завязал их крепко. Ты не видишь. Он подходит с другой стороны. Он снова… Хочет использовать твой рот, — и прикосновение. Правда, прикосновение! Я распахнул глаза, но не увидел все равно! Потому что дядя завязал их лентой… — Он не имеет совести, он проталкивается внутрь, все глубже… — холодно. Холодно, до самого льда! — Но я слышу тебя. Я отдергиваю его за волосы, — я зашёлся в кашле, выдыхая!.. — Его больше нет. Он никогда больше ни к кому не придёт. Ему очень больно, — задыхаюсь. И снова жарко. Слишком жарко. И снова дядя… — К тебе больше никто чужой не притронется, — этот выдох. И мягкость. И слабость. Я снова кончил, от глупой дядиной сказки! Но он не замолчал. — Тебе было больно, когда он делал это? — Было… — голос не слышен даже мне. — Он был настолько большим? — Нет… — Значит, это и не Истребитель. Теперь уже точно… Отдыхай. Это был только бред, и не больше. И соберись. Завтра будет сложный день.

***

Собраться — это, конечно, охуенная идея! Правда, мешала этому, например, необходимость украсть из туалета достаточно бумаги, чтобы все протереть и не спасть на скользком! И не объяснять потом, что за хуйня!.. Но, как ни странно, после дядиной «помощи» я и правда… Чувствовал себя бодрее. Правда, теперь понимание, что дядя следит за мной постоянно упрямо ебало мозг! Вместе с желанием спросить, почему он решил заговорить именно этой ночью, а не раньше! Но перед дверью в кабинет Кибера все это отпало. А когда Кибер открыл дверь, и вовсе забилось куда-то под плинтус. Кибер ехидно улыбался, глядя на нас с рыжим слишком спокойно. — Ах, Орлов, наконец-то, — будто правда он ждал этой встречи. — Когда, наконец, тебя вернут обратно, передай Злату, что актёр он великолепный, а вот звукомонтажер весьма посредственный.