Будет серый рассвет...

***

Как он устал и как болит рука! Нугзар продолжал лежать в мучениях, как физических, так и душевных. Он опёрся на здоровую руку, которая почему-то тоже вдруг ослабела, и, пытаясь унять бешеную дрожь, приподнялся и сел. Мало-помалу боль поумерилась, иль он просто к ней привык. С большим усилием, но ему удалось подняться на ноги. Глаза на какое-то время ослепли, в них почернело, голова закружилась, и ноги начали подкашиваться. Он оглушён был болью и ослеплён горечью. Он через силу шёл. Куда – не знал. Он смотрел перед собой, но не видел пути: раз за разом пред глазами всплывал маньяк. Его друг. Он, верно, со стороны походил на контуженного: шёл, постоянно спотыкаясь, неровными тяжёлыми шагами, в последний момент замечая перед собой деревья и еле успевая уворачиваться. Шёл смело и незыблемо. Он не слышал ни ветра, ни листьев, гибнущих под ногами и создававших слишком много шума – ему было всё равно. Он не услышал и криков. Глаза, бездонные и пустые, глядят не вперёд. Нельзя сказать, куда именно он смотрит: взгляд туманный и расплывчатый, направленный внутрь. Он заглядывал в себя, в самые тёмные закоулки сознания, где, в прочем, зиял свет. Смутный, неясный, но свет. Он всё мечется, растворяясь и тускнея, но потом с новой силою вспыхивал и разгорался. И, точно как у Данко, его внутренний огонь плясал в глазах, и в угольно-чёрном небольшом «небушке» сияли звёзды. Как каменья, как пепел, как искры, как слёзы... А свет этот – любовь. То гаснет от осознания того, что несчастного юношу погубит она, то вспыхивал светлой памятью и мыслью о будущем сером рассвете. Любовь так красива и так смертельно опасна. Она хрупкая, как фарфор, и прочная, как камень. Она короткая, как мгновение, и долгая, как жизнь. Она заживляет раны и проливает кровь. Она распускает цветы на асфальте и губит их стужей. Она ясна, как солнце, и способна испепелить жаром. Она изящная, как цветок, и жгучая, как крапива. Она прекрасная, как звезда, и жутко далёкая. Она, как ветер, то колкая и холодная, то горячая и нежная. Его любовь из пылкой и страстной переродилась в ледяную и опасную. Но он любит его. Хоть он и убийца – что с того?! Любовь сильней преступления. Стоит ли она этих рек крови? Она – вольная, а проклятье – нежеланное. Но и то и то приходит нежданно, и воля их – заставлять страдать. Любовь – это и есть проклятие. Только она более сладостная и невинная, и за красотой этой она скрывает грубость и жестокость.

***

Нугзар стоял в гордом одиночестве, опёршись о старое могучее дерево. Как мог коротал бесконечную ночь. Он смотрел в небо, вглядывался в бездонность, которая пугала неизведанностью. Тьму рассеивала внезапно появляющаяся серебряная нить, которая тут же ускользала. И было в этом что-то ужасно красивое и пугающее, когда на миг все просторы озарялись светом, мерцающим, переливающимся, потухающем и вновь вспыхивающим. Теперь он не боялся её и уже смело наблюдал за этими грозными копьями. Он рассматривал цветы и травы, покрытые росой, любовался их живописностью, правильными изящными формами, неподвластными суррогату. Он вглядывался в далёкие просторы, горестно сознавая, как далеко лёг его путь, но как быстро дебри сгущаются, не давая узреть конец. Он смотрел на кровь, разбрызганную по всей окрестности. Она струилась, будто алая нить, его нить судьбы, ещё короткая, но которая так скоро может оборваться... Он разглядывал всё с большим любопытством, будто видел это в первый раз и не увидит боле никогда. Не страшна ему была тогда опасность и смерть. Он был похож на ребёнка, который может отвлечься от важных дел, гоняясь за пушинкой. В тот момент ему было хорошо. Впервые за долгую ночь – хорошо.

***

Кто-то окликнул его. Нугзар обернулся и тут же оказался в объятиях. – Наташа?! – проговорил он, не веря своему счастью. И надежда зажглась. Лишь её жизнь держит и его средь живых, внушает чувство близкой победы, и будто она проливает свет на тёмное небо... Всегда приходит неслышно, как луч, озаряя истинный путь. Путь жизни, где, верно, тьма сгущается, и он теряет тропу... Лишь она вернёт его, проведёт путеводной звездой, осветит ясным светом луны, а после неслышно затухнет, уйдёт – не воротится... Ладно. – А где остальные? – с надеждою спросил Нугзар. – Там, откуда не возвращаются! – ответила Наташа отчаянно, даже с некой злобой, похоже, на то, что из всех интересующих вещей он спросил самый плохой и больной вопрос. Юноша пошатнулся и опёрся о дерево. Всё в нём оборвалось и рухнуло, в душе стало темно, глухо и постыло. Он не мог поверить в это, не мог осознать реальность всего происходящего: вот они друзья, что в огонь и воду, один за всех и все за одного, а вот – почти все други умерли, причём от руки того, кому верили и любили. Он безутешен, сломлен, раздавлен. Что же так медлит рассвет?! Долгое звенящее молчание рассеялось со словами Наташи: – Я пойду. Она уж подалась вперёд, смело вглядываясь вдаль, но уйти ей так и не удалось. Что с ним делается – и сам не понимал. По жилам разгулялся будто хмель. Был он опьянён оглушающим горем и счастьем одновременно, и не знал, кому поддаться. Он схватил девушку за запястье, останавливая. Парень не мог отпустить её на верную смерть, он боялся. Боялся потерять её, последнюю подругу, свой ясный свет, что озарял тьму в его душе, свой огонёк надежды, который зажигал отраду, счастье, которое разгоралось всё пуще с каждым словом, с каждой минутой, с каждым прикосновением, взглядом, улыбкой, объятьями, разгораясь в груди искренним чувством, и он не хотел его терять, ровно как и подругу... Юноше хотелось её обнять, уткнуться ей в плечо, разрыдаться и никогда-никогда не отпускать. Но этого не позволили сделать его гордость и самолюбие. Он не хотел предстать таким слабым и немощным. – Ну, что же... – говорила девушка панихидно. – Встретимся ли мы вновь? И теперь уже... прощай. Нугзар сильней сжал её запястье. С горечью и злобою взглянул в её глаза цвета горечавки. – Ты меня не прощай! До свиданья! – промолвил он обиженно. Девушка улыбнулась с его отчаянной верой в лучшее. – Ну, если тебе так угодно... – подыскивала она подходящее прощание. – Прощай. И если навсегда – то навсегда прощай. Она вдруг посерьёзнела, вырвала руку из рук друга, метнула на него прощальный взгляд и угрюмо ушла. Теперь он уже не останавливал её. Он устремил взор на мелькающую фигурку, что становилась всё мельче. Она неуловимая и далёкая, как звезда, к которой он тянется, и, почти тронув её горячие колья, падает в пропасть.

***

Нугзар, притаившись, сидел за деревом и наблюдал. Старинный особняк молча стоял, храня тайну. Здесь царило звенящее молчание и запустение. Парень выглядывал Наташу, хотел услышать хоть единый звук, услышать хоть единое движение. Но висела скорбная тишь, и только холодный пронизывающий ветер вопил, и можно поклясться, что в нём слышался зловещий смех. Ох, не к добру это, не к добру... Нугзар, теряя терпение, стал подкрадываться к особняку. Вдруг он заметил некое движение, шуршание, которое становилось всё громче и громче, а после – тишина. Маньяк медленно вышел (Нугзар прильнул к стене, чтоб его не заметили). Убийца оглянулся по сторонам, но, никого не заметив, побрёл в противоположную сторону. Парень остался незамеченным. Он вбежал на крыльцо, только вот, приоткрыв дверь, та предательски заскрипела... Он испуганно обернулся, но, слава богу, маньяк был уже далече. Беззвучно обругав дверь, Нугзар проскользнул во внутрь. В комнатах тишина, тьма, запустение и нищета. Нугзар ходил по коридорам, и непрочные стены были свидетелями ужасных событий, происходивших многие года, столетия... Какое дело им до бедного несчастного хлопца? Он шёл – его шаги разносились эхом по зданию, отталкиваясь от стен, звеня по стёклам и зеркалам. Особняк мрачный и траурный, и тишь – извечный вестник беды. Нугзар вошёл, как ему показалось, в залу – самую просторную комнату из других. Осмотрелся. И – о ужас! У стены лежала девушка. Юноша, отчаянно, горестно пытаясь выбить из головы дурные мысли, подошёл к ней и упал на колени. Он осторожно убрал волосы с лица, и все самые ужасные догадки подтвердились. Последняя надежда ещё не покинула сердце. Парень посмотрел на шею, – но там красовался алый крест. Почернела душа, онемела, и остановилось сердце на миг. Как будто жизнь оборвалась... В груди разгулялась острая жгучая боль, как если б его самого ранили. Ну, вот... Вот и всё. Теперь он один. Совершенно один-одним против такой зверской силы, которой он не сможет противостоять. Он всё вглядывался в лицо Натальи, но что от того, от прекрасного, красивого лика сбереглось? Её лицо изуродовала смерть, сделав бледным и иссохшим, распахнутые в ужасе глаза стали незрячими, туманными, пугающими. Он корил себя. Он опоздал, не спас её, не сберёг, не укрыл. Но есть ли от смерти спасение? Юноша всё вглядывался в её лицо, и уже у самого слёзы капают. Как смола – тянущие, блестящие. Ах, если бы он мог, подобно Данко, вырвать из груди своей сердце, что горит ярким пламенем, вспыхнувшим в сие мгновение неожиданной безграничной любовью, которую он испытал к человеку – своему последнему лучику света, гаснущего всё быстрее и быстрее, превращаясь в пепел. Если б он мог даровать сердце взамен на жизнь её, если б он мог оторвать кусочек своей души и отдать его бездушному телу!.. Если б он мог поменяться с ней местами, чтобы он также умирал, не заботясь о муках и боли других. Если б только на секунду позвать её из мира мёртвых и сказать, как он сильно любил её!.. Если б только он, прильнув головою к её недвижимой груди, мог услышать живые стуки сердца, и только б веровать, зная, что внутри ещё схоронилось тёплое дыхание... Он – последний. Юноша всё обнимал труп девушки, безустанно повторяя её имя, почти уже не сдерживая яростных рыданий. Если жизнь такая – он не хотел жизни такой. Он не хотел вовсе жить, ведь приходилось выживать, но и умирать от руки друга ему не очень-то хотелось. Но всё же дышит, не зная, как иному быть. Дышит кстати. По привычке. И сердце стучит лишь потому, что стучало всегда. В том и суть. Радовала и пугала его мысль о том, что сердце вскоре перестанет биться. Эта горько-сладкая любовь его вновь губила и вновь заставляла воскресать. Он не знал, который сейчас час, но для него в вечность обратился миг.