Став единым целым

      Лололошка знает, что не идеален. Знает, что его никогда не бывает достаточно, знает, что он мог бы справиться и лучше, знает, что раз за разом не оправдывает ожидания наставника. Он знает, что его хвалят из простой жалости, знает, что, когда он не видит, на него смотрят полными разочарования глазами и жалеют, что когда-то создали. Жалеют о потраченных на него силах и времени. Ведь он никогда не справляется с поставленной задачей идеально — он обязательно где-нибудь да провалится. Не спасет важного человека или, наоборот, убьет. Приведет мир не к требуемому результату на все сто процентов, а, может, процентов так на восемьдесят или семьдесят. Он — провальный первый вариант, которому нечем гордиться.       Джон же, в отличии от него, идеален во всем. Каждую свою миссию от наставника он выполняет настолько хорошо, что в Лололошке даже просыпается черная, шипящая зависть, которая изо всех сил старается отыскать в двойнике хотя бы намек на изъян, но не может, и от этого злится только больше.       Лололошка слишком мягкий, слишком добрый и слишком наивный, в то время как Джон — хищник, а не добыча. Он заставляет всех плясать под свою дудку в любой из возможных ситуаций, до самого последнего момента прячет тузы в рукавах и умело справляется с любыми проблемами. Он — настоящая гордость наставника, будущее их вселенной. Защитник, о котором можно только мечтать.       Не то, что Лололошка, оставшийся со своими мечтами и надеждами хоть сколько-нибудь оправдать чужие ожидания.       — Ты провалился, — говорит ему Междумирец строгим, лишенным каких-либо чувств голосом. — Мир погиб бы, если бы Джон не вмешался.       Щеки Лололошки горят от стыда. Мокрая, окровавленная одежда неприятно липнет к телу, и ему больно стоять, опираясь на одну ногу, но он не может отсюда уйти, пока наставник не закончит его отчитывать. Сначала он должен получить свое наказание, и только потом — спрятаться в комнате, в которой не будет чужих сверлящих оранжевых глаз. Пусть Лололошка и не видит его, но чувствует — Джон здесь, и Джон скоро просверлит в нем дыру.       — Простите, — тихо давит из себя Лололошка, опустив голову еще ниже.       Если бы он был хотя бы в половину идеальным настолько, насколько идеален Джон, ему не приходилось бы так мучиться.       Арнир, Даливарика, Алотерра — вот все миры, с которыми он смог справиться самостоятельно. Всего три. Тогда как у Джона их давно перевалило за несколько десятков.       Наставник молчит какое-то время, смотрит на него, Лололошка уверен, тяжелым взглядом, а потом вздыхает. И в голосе его, в котором обычно сквозит холодная космическая пустота, появляется что-то еще. Что-то, что он не в силах разгадать.       — Я дам тебе перерыв на восстановление. Воспользуйся им с умом, Лололошка.       Лололошка кивает. Лололошка кусает губу от жгучего стыда до крови и, едва сохраняя спокойствие, быстрым шагом покидает зал, прячется в своей комнате и падает на кровать обессиленный и опустошенный.       Позор ему. Позор. Злость на самого себя кипит в его венах, заставляя скрипеть зубами.       Почему он не может быть лучше? Почему он не может приложить больше усилий, чтобы стать лучше? Почему он обязательно должен находиться в тени идеального, безупречного Джона Дейви Харриса, чертового гения и любимчика наставника?       Неожиданно Лололошка вздрагивает.       — Как ты вошел? — спрашивает он, не поднимая головы от подушки.       — Двери взламывать достаточно просто, если знать, как это делать, — беспечно хмыкает Джон и толкает его, чтобы забраться на кровать. И как только не боится помять костюм? — Показывай ногу.       — Отстань.       — Хорошо, я посмотрю сам.       Лололошка сопит от злости, пока Джон аккуратно пробегается пальцами по лодыжке, снимает обувь и закатывает штанину, чтобы мягкими размеренными движениями нанести приятно прохладную мазь.       — Тебе, знаешь ли, стоит быть осторожнее, детка.       — Не зови меня так. Я старше.       — Как скажешь, детка.             Джона вся эта ситуация явно веселит, и Лололошка находит себе силы несильно пнуть его пяткой в грудь, но после этого его ногу сразу же ловят и устраивают на чужих коленях, массируя. И постепенно вся злость испаряется. Остается только усталость. И совсем немного, где-то в самой глубине его души — обида.       — Ты же понимаешь, что наставник на самом деле тебя обожает, правда? — тихо спрашивает Джон, накладывая бинт. И откуда только взял его?       — Настолько обожает, что делает выговор каждый раз, стоит мне вернуться? — фыркает Лололошка. — Не пытайся меня успокоить.       Его вдруг щипают.       — Ау! Ты что творишь?!       — Привожу тебя в чувство, — Джон поправляет очки. — Ты никогда не думал, почему Междумирец так снисходителен к тебе?       — Что это значит?       — А то и значит, — Джон вновь толкает его, чтобы улечься рядом, и заглядывает ему в глаза. — Ты не так хорош, как я, но в этом и смысл.       В этот момент что-то в глазах Джона меняется. Уверенный блеск вдруг гаснет, являя вместо себя что-то другое, что-то более глубокое. Что-то, что Лололошка так давно не видел, что забыл, что Джон тоже может чувствовать печаль. Его двойник всегда уверен в себе на все сто процентов, всегда неотразим и бесподобен, и ничто не может выбить его из колеи. Точнее, так думал Лололошка, но ошибся в своем суждении.       — Ты более человечен, — хмыкает Джон. — Ты, как бы это выразиться, детка… более тонко чувствуешь человеческую натуру. У тебя яркие эмоции, больше эмпатии… ты не бездушная машина для спасения миров, которой являюсь я.       Голос Джона сейчас кажется опустевшим от постоянных наигранных эмоций и выдавленных интонаций, и Лололошке вдруг становится его даже жаль. А ведь и правда. Из них двоих «идеальный» именно Джон. Если от Лололошки никогда не ждут наилучшего результата, то у его двойника нет и одного права на ошибку. Он обязан отдавать всего себя без остатка на благо вселенной.       — Мне жаль, — шепчет Лололошка, и Джон в ответ на это лишь несвойственно ему мягко усмехается, касается его щеки ладонью, невесомо гладит прокушенную в порыве эмоций губу.       — Ты в этом не виноват, детка. Никто не виноват.