Став единым целым

      По пути на кладбище они заезжают в цветочный магазин, в котором пропадают на добрых полчаса благодаря Джону — он загонял бедную флористку по практически всему имеющемуся у них ассортименту, спрашивая о разных сочетаниях цветов, стоимости, обертке, успел даже слегка с ней пофлиртовать — очевидно, от нервов. И проторчали бы они там еще столько же, если бы Лололошка не взял дело в свои руки, не заставил бы его купить букет и чуть ли не за руку вывел из магазина.       В машину они садятся обратно в полной гробовой тишине. Джон, едва заметно сжимая купленные цветы в пальцах, отворачивается к окну и не смотрит на него всю дорогу, отдавая предпочтение быстро сменяющимся за окном пейзажем: как постепенно дорога из шумного города выводит их сначала к чуть более спокойному пригороду, а потом маленькие уютные домики вовсе сменяют широкие поля с пасущимися на них животными.       Будто бы чувствуя их общее настроение, погода не спешит радовать своей ясностью: наоборот, солнца совсем нет — оно закрыто плотными серыми тучами, дует прохладный ветер, попадающий в салон через приоткрытое окно, и где-то в дали, если выйти из машины и прислушаться, угрожающе гремит гром. Рано или поздно начнется гроза, так что любая задержка может стоить им мокрой одеждой минимум или максимум — простудой. Хотя для таких, как он и Джон, простуда — ничто.       Лололошка паркует машину у ворот кладбища так же молча, и, выключив мотор, не торопит Джона выйти. Он делает едва слышный глубокий тихий вдох и косит взгляд на своего двойника: тот, кто не знает Джона Дейви Харриса, не увидит, какие эмоции он сейчас на самом деле испытывает. А это значит, что его в силах понять один только Лололошка, ведь никто не может знать его лучше, чем он сам.       Они сидят в звенящей тишине, нарушаемой только шепотом листьев и воем ветра, еще несколько минут, прежде чем Джон будто бы включается: натягивает на чуть более бледное, чем обычно, лицо улыбку — не такую уж и идеальную, как он сам думает — и произносит почти бодрым тоном:       — Ну что, пошли? Не будем долго тут торчать, детка, не хочу промокнуть под дождем.       «Ну да, конечно», — думает Лололошка, но не озвучивает свои мысли, а только кивает, следом за ним выбираясь из машины.       Дорога до могилы Саши быстрая. Она похоронена не очень далеко от входа и не очень близко к дороге, чтобы дорожная пыль не пачкала ее красивый гранитовый памятник.       Она, как и всегда, встречает их яркой, завораживающей улыбкой с чуть прищуренными, горящими счастьем даже через фото на надгробии глазами. Именно такой ее и запомнил мир — громкой, вечно улыбающейся, веселой и жизнерадостной, способной своим теплом растопить даже самое холодное жестокое сердце. Лололошка знает — если бы Джон мог, он бы подарил своей сестре весь мир, но, к сожалению, она умерла гораздо, гораздо раньше, чем он смог бы это сделать.       Джон, выбравший в этот раз вместо своего привычного белоснежного костюма полностью черный, присаживается перед могилой на одно колено и бережно укладывает на нее не слишком роскошный букет из розовых камелий, прошептав едва слышно:       — Твои любимые.       Лололошка немного отходит назад, чтобы дать Джону побыть наедине с сестрой, и разглядывает огромное количество других могил с лицами и именами людей, которых он никогда не знал. Может быть, с кем-то из них он делил очередь в магазине или шел по одной улице, но он никогда об этом не узнает. Не узнает и об их жизни; узнает только имя, возраст, дату рождения и дату смерти. И на этом кладбище не меньше тысячи таких людей.       Все-таки смерть — страшная вещь, пусть и естественная, пусть и ждет каждое живое существо в конце пути.       Лололошка косит взгляд. Джон все так же сидит на одном колене и, кажется, что-то тихо рассказывает покойной сестре. Может быть, рассказывает о своих недавних приключениях, может быть, о проведенных исследованиях или о том, как они недавно решили устроить соревнование «кто кого перепьет», и из которого Джон вышел чистым победителем. Лололошка не знает, и не станет подслушивать.       Домой они возвращаются в такой же тишине, не говоря друг другу ни слова. Джон разувается, проходит в зал и просто падает на диван, запрокидывая голову и пряча лицо в сгибе локтя. Лололошка присаживается рядом, не начиная разговор первым. Он знает — нужно время.       — Терпеть не могу этот день, — шепчет Джон спустя несколько долгих мгновений.       — Я знаю.       — Она была одной из самых светлых людей, которых я когда-либо знал. А знаю я очень много людей, Лололошка.       — Я знаю.       Джон убирает руку с лица, чтобы взглянуть на него, и в его глазах сейчас не горит тот огонь, который все привыкли слышать в его голосе и видеть в его действиях. Сейчас там тлеющие угли, нуждающиеся в том, чтобы их зажгли снова.       — Саша была лучшей сестрой, о которой только мог мечтать такой, как я, — тихо говорит Джон. — Она заботилась обо мне так, как этого не делала даже наша мать. Она приносила мне еду и укладывала спать, когда я забывал это делать. Она всегда находила нужные слова, чтобы подбодрить меня и поддержать. Она…       Голос Джона вдруг предательски дрожит, и его лицо искажает злоба к самому себе за эту слабость, но Лололошка касается его сжавшейся в кулак руки мягко, осторожно, заставляет разжать пальцы и переплетает их со своими, и его двойник сдается:       — Я не верю, что мир забрал ее у меня.       У Лололошки болит душа. За Джона — за человека способного творить великие дела, но одинокого и поломанного тоской, не способного по-настоящему открыть свою душу никому, кроме своей мертвой сестры и самого себя из параллельной реальности. За Сашу — он ведь так и не узнал ее. У него просто не было шанса ее узнать, но, если верить словам Джона, они бы подружились из-за сильной схожести в характере. Остается только верить ему на слово.       Что еще хуже, так это то, что на самом деле Лололошка единственный, кому Джон может доверить свои переживания. Что он, по сути, единственный человек на много-много вселенных, кому дозволено видеть настоящего Джона Дейви Харриса, еще одного невозможного мироходца и невероятного гения. Теперь, к сожалению, Лололошка единственный, кто может коснуться его лица мягко, обнять крепко и позволить отпустить себя. Ведь второй такой человек уже давно навсегда покоится в земле.       — Спасибо, — доносится слабый шепот до ушей Лололошки.       — Не за что.       Завтра Джон Дейви Харрис снова будет самой яркой звездой этой вселенной, снова будет сиять и ослеплять, снова будет бахвалиться, наглеть и выделываться, но сейчас он позволит себе побыть тем сломанным человеком, которым он на самом деле является.