Став единым целым

      Иногда Джона одолевает что-то вроде удушающей и ломающей ребра черной склизкой зависти. Иногда ему кажется, что дышать станет легче, если Лололошки не будет существовать — тогда сам Джон перестанет быть нелюбимой младшей версией неповторимого оригинала. Может быть, если Лололошка исчезнет навсегда, то на него, Джона, посмотрят иначе — как на полноценную личность, которой он является, а не как на запрограммированного робота.       С самого начала Джон не больше, чем просто копия оригинала. Волосы, лицо, голос, одежда, манера речи — они были идентичны, и когда-то Джону казалось, что этого будет достаточно, чтобы его любили. Что если он будет как можно более похожим на Лололошку, то и относиться к нему будут так же — с едва слышащейся в голосе нежностью, с мягкостью в редком взгляде и осторожностью в прикосновениях. Но чем больше Джон жил на свете, чем больше наблюдал со стороны, тем больше понимал, что ошибался.       Отношение к ним никогда не будет одинаковым. Джон, как бы он ни старался, всегда будет на десять шагов позади Лололошки. Всегда будет стоять в его тени как придаток, нужный только для того, чтобы выполнять великую миссию по спасению Вселенной. До тех пор, пока он справляется со своей задачей, к нему будут относиться как к живому существу. Хотя бы.       Когда Джон осознает это, он не чувствует ничего, кроме боли и горечи предательства на языке. Хотя можно ли назвать это предательством, если с самого начала ему никто ничего не обещал? Разве это не проблема Джона, что он доверился и повелся, настроил себе воздушных замков? Конечно, это его вина. Но менее мерзко и менее больно от этого не становилось. Никогда. Даже спустя десятки лет его гнилое от зависти сердце продолжало болеть и напоминать о себе.       Джон сделал все, чтобы не быть похожим на свой оригинал — сменил прическу, имидж, имя и даже личность. Теперь он не Вививилка, а сияющий в своем вечном великолепии и белоснежном костюме гений Джон Дейви Харрис, за спиной которого сотни спасенных миров и наследие, которое продолжит жить после его смерти, тогда как у Лололошки — всего ничего. Но даже так Джон не чувствует себя победителем. От действительности сбежать не получилось.       Но хуже всего была его личная привязанность к Лололошке. К человеку, которого Джон должен был ненавидеть даже больше слепца Междумирца — человека, который раз за разом продолжал отнимать у него все то, чего Джон на самом деле отчаянно, до дрожи пальцев желал. И, одновременно с этим — давал.       Если Междумирец не хвалил — это делал Лололошка. Если Междумирец не гордился — Лололошка говорил, что Джон прекрасно справился.       И Джон ведь не дурак. Джон — гений, каких еще поискать надо. И, несмотря на солнечные очки, он видит, что Лололошка точно так же завидует ему, как и он сам умирает от зависти. Видит, что Лололошка не считает себя и в половину таким же идеальным, каким является Джон Дейви Харрис. Что можно сказать? Хорошо повышает самооценку. И так же здорово ее понижает.       Джону противно думать о том, что как бы он ни старался сбежать от клейма двойника, у него никогда не получится это сделать. Он может хоть сто раз сменить одежду, имя и личность, но костяк всегда останется тем же. Ох, как было бы прекрасно быть одним из своих автоматонов — просто залез бы, покопался в своих настройках и уничтожил все, что имеет отношение к схожести с Лололошкой.       У Джона на губах играет легкая самодовольная улыбка, когда он в очередной раз расправляется с очередным злодеем, возомнившим себя богом. У Джона в глазах горит хитрый огонек, когда его команда хвалит его, чуть ли не на руках носит и спрашивает, что он хочет за свою неоценимую помощь. У Джона в груди — ледяная глыба, которая ни на секунду не тает, когда он забирает все, что ему нужно, и навсегда оставляет мир позади.       Но эта глыба начинает таять, огонек в глазах гаснет, а самодовольная улыбка становится мягкой, когда в его поле зрения попадает Лололошка.       — Что, детка? Тоскливо тебе одному?       Лололошка хмурится, косит на него не слишком довольный взгляд, но Джон может только ухмыльнуться – ему до невозможности нравится реакция оригинала, когда его зовут «деткой», ведь он же старше! Да, он говорил это много раз, вот только вести себя, чтобы перехотелось использовать «детку», так и не начал. Ну а с Джона в таком случае взятки гладки.       Любое их взаимодействие всегда заканчивается у одного из них в комнате, с переплетенными ногами и руками, приглушенным светом и смешанным дыханием. Междумирец о них не знает, но ему и не нужно знать. То, что существует между ними – только для них самих. Их величайшая тайна, самый главный и сокровенный секрет, и они скорее умрут, чем позволят кому-то вторгнуться во время, которое существует только ради них.       Время, в которое они могут отринуть свои боль, страхи и переживания, перестать быть теми, кем они являются, и стать просто «Джоном» и «Ло» — сломленными обязательствами людьми, нашедшими утешение друг в друге. Ставшими друг для друга путеводной звездой, глотком воздуха на дне океана, каплей воды в сердце пустыни.       Джон лежит головой на чужих коленях, закрыв глаза и отбросив пиджак с очками в сторону. Лололошка перебирает его волосы своими длинными, покрытыми маленькими шрамами пальцами, массирует кожу голову и тихо-тихо что-то напевает. Из открытого окна в комнату задувает холодный освежающий ветер, от которого по коже бегут мурашки.       — Хочешь со мной в следующий раз? — спрашивает Джон полушепотом.       — А можно?       — Да. Покажу тебе, как надо.       Его дергают за прядь, и Джон шипит, а потом смеется.       — Ладно, ладно, я понял.       Лицо Лололошки вдруг оказывается слишком близко к его собственному, и прежде, чем Джон успевает среагировать, его лба касаются холодные потрескавшиеся губы.       — Я буду ждать.       Внутри Джона что-то на миг замирает завороженно, очарованно даже.       — Да, я тоже.