Ангелы из подворотни

✧✞︎✦

𓅰

Лётчик

Он как только про Семь дней творения затирать начал, так я сразу всё и понял. Нет, подошёл он очень издалека, аж с самого начала времён, но я всё равно уловил вайб. Я и раньше о чём-то таком подозревал. Только поверить никак не мог. Что-то в голове всё время не укладывалось. Мозги не распутывались, а кости черепа не складывались в пазл... Потом ещё штука эта из-под качелей вылезла… — Я думал, что здесь будет всё как-то по-другому, — сказал я парню с сигой, пока мы шли по дороге. — А здесь всё как-то… Как всегда. Только ещё всратее как будто. И фонарей нет. Фонарей и правда не было. Они закончились рядом с детской площадкой, где мы ещё минут десять сначала просто лежали, а потом ещё пятнадцать я пытался убедить дылду вернуть доски обратно в песочницу. — Ну прикрути, будь человеком! Здесь же дети гуляют, — теребил я его. — Мало того, что ты этими досками какую-то поеботину только что убил, так ты ещё закинул их в кусты, как будто никто не заметит! А они ведь здесь куличики из песка лепят, они эту песочницу знают как родную, где кошачья ссанина, где бычки, где песок плюс-минус свежий. А ты им тут всё расхреначил. Ну прикрути, не вредничай! — Не буду, — без оправданий заявлял дылда, царственно возвышаясь под луной. А потом опять доставал сигу и приклеивал её к нижней губе. — Ну прикрути, — не унимался я, — верни всё как было. — Как я тебе это верну? Ты видишь у меня где-нибудь молоток? Гвозди? — Ну прихуячь как-нибудь! Он хотел что-то сказать, вот прямо то смотри с языка летело в мою сторону что-то типа: “Сам себя прихуячь!”. Но вместо этого только рычал в себя и ершился, как птеродактиль. Мне даже показалось, что он очень жалеет, что не прихватил сегодня с собой из дома молоток. Как будто думал об этом весь день. Может быть, он его даже и прихватил, но в последний момент передумал и оставил на полочке для ключей. Очень, короче, он об этом сожалел. Так что я смирился и отстал. — Ладно, — вспомнил я о том, что уже вечность хочу в туалет, — сейчас ночь, никто ничего не заметит. Просто положи их как-нибудь аккуратненько, чтобы издалека было не палевно. А завтра утром вернёшься и прибьёшь всё на место. Вот что я понял за это увлекательное путешествие: перед тем, как лезть снимать шторы, надо обязательно сходить в туалет. Вот просто надо. Потому что потом возможности может не представиться вообще. Ещё я отметил, что лучше не говорить парню, который весь день швыряет в тебя ненавистью: “Вернёшься и прибьёшь”. Потому что он, естественно, не оставит эту мысль без внимания. — Давай я лучше тебя прибью, — тут же предложил он. — Не дожидаясь завтра. А потом всё-таки пошёл укладывать доски обратно в песочницу. “Аккуратненькой” назвать эту композицию язык не поворачивался, но он подошёл основательно и под конец так увёкся, что одним ударом ноги в тапке вбил доску обратно в старые дырки из-под гвоздей. Доска, правда, тут же треснула и развалилась, а глаза у меня закатились от фантомной боли за его пятку, но всё это решительно повышало градус уважения в моих глазах. — Молодец, — похвалил я его, когда вторая доска, не выдержав усердия с которым он методично вколачивал её кулаком, рассыпалась прямо на глазах. — Пиздец ты монстр, конечно. Но ты старался. Разруинив песочницу в хлам, он наконец-то успокоился. Однако, судя по лицу, остался доволен проделанной работой. С таким подходом и с такой бицухой кровавый сразу отбил у меня желание как-то комментировать его действия, но работать тут явно было над чем. Завтра. Желательно после туалета, душа и горы бургеров. — Это Лимб? Это чистилище? Это уже ад? — выспрашивал я, пока мы шли в потёмках к трём панелькам прямо поперёк поля-газона. Такого, который обычно уже даже не зарастает. — Потому что похоже на какой-то предбанник ада. Только без фонарей, с комарами и деревенской тишиной. Ебать какое небо, какие звёзды. Только вот так и понимаешь, что умер. Но я всё равно не могу поверить. Я же только с утра решил веганом стать… Ну пиздец же! Утоптанная народная тропа виляла под ногами лысой колеёй, но я всё равно внимательно вглядывался в траву. — Чё ты там смотришь? — не удержался от вопроса пацан с сигой. — Собачьи мины. Он помолчал. — Знаешь, что такое “некротический диссонанс”? На самом деле я уже привык, что вопросики у него были как на ЕГЭ по самым упоротым предметам. С виду там явно три класса начальной школы, а как чего спросит, так я сразу в осадок выпадаю и неловко до одурения. Чувствую себя каким-то идиотом в смешных носках (бахилы потерял хрен знает в какой момент). — Нет, блять! — остановился я посреди поля и зачем-то встал в недовольную позу. — Откуда мне знать, что это такое?! Можно как-то попроще? Я МГИМО вообще-то не заканчивал! И вообще, что у тебя за вопросы постоянно такие. То про сотворение мира, то про гвозди. Нормальное что-нибудь спросишь для разнообразия? Как мне, например, живётся мёртвым? Скучаю ли я по своей комнате? Чем я теперь планирую заниматься по жизни? Раз уж имени своего называть никому нельзя. Он тоже остановился и уставился на меня. Суровый, но потерянный. Я сам тоже слегка растерялся от своей претензии. А потом снова вспомнил про туалет и нашёлся обратно. — Ты меня извини, — опустил я глаза и побрёл дальше. — Я обычно на людей не ору. Я вообще не ору. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, перенервничал из-за собственной смерти. Я сейчас подышу, и нормально всё станет. Идти и дышать было спокойно и приятно. Особенно при мысли о том, что рядом идёт и дышит кто-то, кто может голыми руками крошить доски и вбивать гвозди пяткой. Сразу становилось как-то безопасно и уютно. Даже несмотря на то, что вокруг был только пустырь, кривые тополя и очень ржавые турники. — Вальтер. — Что? — очнулся я, тут же споткнувшись. — Вальте́р, — повторил пацан с сигой. — Так меня называют. Я посмотрел на него искоса, чтобы только он не заметил. В профиле и фигуре у него и правда было что-то такое, иностранное. Может быть, даже немецкое, то есть – очень качественное и на века. Только волосы тёмные и отросшие и тело загорелое, не восприимчивое к присосавшимся комарам. Особенно удивляла эта нечеловеческая неуязвимость. С учётом того, что полчаса назад он летал и собирал рёбрами фонарные столбы, а до этого, видимо, тоже с кем-то успел попиздеться с утра, парня с сигой эти раны беспокоили не больше, чем кошачья царапина. — А-а-а, — протянул я, не зная, что на это сказать. — Тебе идёт. Прямо к лицу так, свежо… Стой. Ты что? Ты только что улыбнулся? Он опять помрачнел, как сторожка в лесу. — Да я херню какую-то несу, не обращай внимания, — замахал я руками, отгоняя комаров. — Особенно, когда не знаю, о чём с людьми говорить. Вот такими. Типа тебя. Градус мрачности преодолел отметку “Ответ неверный”. Нужно было срочно менять тему, потому что с каждой секундой дылду по имени Вальтер опять начинало коротить от злости. — Ты лучше скажи: там, куда мы идём, будет туалет? Или в аду их в принципе не существует? Я что, попал на тот самый круг, где все грешники вынуждены умирать от недержания? И я даже не пытался шутить в этот момент, потому что хрен его знает. Может быть всё, что мы знаем о жизни после смерти, это полная дичь, и ад – это унылый безлюдный ПГТ с вылезающими из-под земли демонами и бесконечным обосраным газоном? — Это ещё не ад, — смилостивился Вальтер, суеверно перешагивая крышку колодца. — Это только его “предбанник”. Если передразнивает, значит, в ближайшее время не убьёт. Значит, можно выдохнуть. А то я не выдыхал уже как пару минут. — Да ты иди уже, поссы, — устало разрешил он, мотнув головой куда-то в сторону ближайших кустов. Кусты зашевелились. Что-то там промелькнуло, сверкнув бешеным глазом, и начало копать. — Э-э, да я не очень-то и хочу, — шарахнулся я подальше от кустов и поближе к Вальтеру. — Так что это такое, невротический этот самый…? Отвечать с охуенными паузами, за которые можно успеть сбегать до магаза за пивком, явно было одной из его фишечек, от которой у меня начинало сводить зубы. Но я держался. Вспоминал ангельское терпение девочки с терминалом. Девочка протягивала оборванный талончик и мило улыбалась. Можно сказать, что её образ стал моим духовным проводником на этом мучительном пути зуда и тряски, где всё всегда невтерпёж. — Некротический диссонанс – это шок души, — наконец-то выдал Вальтер. Сказал, как отрезал. Причём, в тех же многозначительных интонациях, в которых на остановке он заявил: “Центр притяжения – это магнит”. — Окей, я понял, что информацию ты обычно выдаёшь порциями и в ограниченном формате. Куда мне заплатить за подписку, чтобы кто-нибудь мне всё это разжевал? — Что тебе не понятно? Я вытаращился на него, разинув рот. — Да вообще-то нихрена не понятно, на секундочку, — возмутился я. — Без шуток, я за целый день максимум, что выяснил, так это то, что бахилы всегда нужно брать с собой! Что я, где я, куда мы идём, что это за фигня была на детской площадке и, самое главное, почему я постоянно забываю, что из окна вылетел, и почему у меня нет желания идти в ближайшее отделение полиции, и вообще, нет желания куда-либо идти, кроме как куда-то… туда. Хрен пойми куда ты меня ведёшь. — Я веду тебя домой. Если бы у меня от сердца не осталась одна только тряпочка, то в груди бы сейчас обязательно что-нибудь ёкнуло. — Я живу немного в другой стороне, — осторожно заметил я. — В границах МКАДа… — Нет, — снова рубанул Вальтер, вытаскивая изжёванную сигарету изо рта и аккуратно убирая её обратно в пачку. — Теперь ты живёшь здесь. Здесь выглядело как пятиэтажная допотопная панелька с цветастым палисадником и голубыми скамейками у подъезда. Балконы, конечно же, были неостеклённые и на них сушилось разношёрстное бельё. При виде этих долбаных балконов меня сразу накрыл ПТСР, и я весь съёжился. Балконы проехались по моему позвоночнику бульдозером, и чтобы не заорать (ночь же) я отвлёкся на палисадник. За забором, среди цветов, кто-то живописно навалил камней и заботливо рассадил игрушки от которых кровь стыла в жилах. Куклы с остекленевшими глазами таращились в пустоту. Мягкие мишки, вымокшие от дождя, улыбались, как в последний раз… — Заходи, — Вальтер открыл скрипучую голубую дверь и мотнул головой в темноту. Из этой темноты на меня из-за угла выглянули санки. Я зашёл. Подъезд был крошечный, но чистый. На первом этаже пахло жареной курицей. Свет зажёгся сразу же, как только я шагнул на первую ступеньку лестницы. Как в какой-то былине прямо передо мной возникли три двери на площадке. Деревянная, железная и дерматиновая. “Только не в дерматиновую”, — взмолился я, но жопой уже чуял, что парень сзади дышал в сторону дерматиновой. — Какой этаж? — невинно спросил я, взбираясь по щербатой лестнице. — Первый. Ну конечно, блин, а какой же ещё. И дверь вот эта самая стрёмная, которую сюда вмонтировали ещё до войны, коричневая, с медными пуговками и облезлой цифрой “69”. За такими дверями обычно живёт зло, алкаши и старость. — Может, ты вперёд пойдёшь? — предложил я. — Двигай уже. — Вон та, что слева? — из всех сил цеплялся я за соломинку в виде ну хотя бы деревянной двери. — Та, что по центру, — вздохнул Вальтер, наступая мне на пятки. Глазок размером с рыбий глаз уставился на меня из пухлой коричневой обивки. Пошаркав носками на жухлом коврике, я аккуратно нажал на черную кнопку звонка, и вдруг уловил, что куриный запах тянется как раз изнутри этого дермантинового динозавра. Все мои естественные потребности резко напомнили о себе, так что помимо того, что я обоссывался, у меня ещё и завыло в животе от голода. По обратную сторону двери доносилось подозрительное гыгыканье и шуршание. “Пожалуйста, Господи, пусть там будет туалет, и пусть эти люди не будут в запое…” Звонок с очень продолжительным запозданием издал “бзз-бзз”, и дверь сразу же открылась вовнутрь. Кто-то крикнул, забренчала струна гитары, залаяла собака, чьи-то руки втащили меня в оранжевое пространство, заполненное духом жареной курицы с чесноком, что-то полилось мне на макушку и стало тепло. — А мы вас уже не ждали! Я как будто пришёл в девяностые на вписку и прямо к новогоднему столу. Русоволосая девчонка в джинсовых мини-шортах и растянутой футболке “Love Is…” набросилась на меня и начала обнимать, прижимаясь щекой. — Фу! Чем вы его облили, воняет же! — Это Дедов квас, — сказал кто-то. — Да ладно?! Квас из Дедовых запасов?! Прямо ТОТ САМЫЙ КВАС? А мне он сказал, что он ещё пятьдесят человеческих лет назад закончился! — Да, это Дедов квас, — подтвердили сухо. — Да ты разувайся. Ой, ты уже разулся? А где? Снаружи что ли? Вальтер-чик! Ты где его разуть успел? Ты проходи, вы чего встали-то оба! — Квас ещё остался? — к моему изумлению спросил поверх всех голов Вальтер. Белый, как облако, шпиц бросился внимательно обнюхивать мои носки. — Меня, кстати, Кирова зовут, но все просто Кирой называют, ты можешь тоже так называть, — объявила девчонка в шортах. — А про тебя мы уже знаем. Ты муравья съел. Му-ра-вье-дик. — Вы реально ему на башку весь квас вылили, вы больные или как? Кто-то виновато дёрнул гитарную ля бемоль. Девчонка в шортах дёрнула дверцу шкафа. Голова у меня закружилась. Преимущественно с голодухи и от разноцветья самых уродливых тапок, которые лавиной хлынули к моим ногам. — Бери любые, — с какой-то необъяснимой щедростью разрешила она. А потом схватила меня за руку, повесила мне на шею новогоднюю мишуру и протянула фужер концентрированной ржавой воды из-под крана. Судя по всему – Дедова кваса. Душой я был здесь, в этой тесной рыжей прихожей, где набились какие-то странные люди, но глазами искал дверь туалета. Сразу становилось понятно, что мебель в эту квартиру притащили из разных эпох и прямиком с мусорки. Тумба из ИКЕА. Зеркало из какого-нибудь Зимнего дворца. Люстра с бахромой из питерской коммуналки и раздолбанное пианино из детского лагеря. Над головой нависала устрашающая конструкция, от которой в мыслях само собой всплыло загадочное слово “антресоль”. В углу зарастали паутиной лыжи. Мандаринового цвета и такой же текстуры линолеум прикрывали пёстрые лоскутные половички, и ковриками этими была выложена тропа в зал. В зале сидел дед. В тёплой фланелевой синей рубашке и с клюкой в руках. Он сидел на стуле и смотрел прямо на меня сквозь линзы очков толщиной с кулак. “Если не выпью квас, он меня отпиздит этой самой клюкой”, — пронеслась в моей голове очевидная мысль. Лицо у него было такое отрешённое и неподвижное, как будто сначала появился Дед, а потом только появилось всё остальное. Сначала возник Дед. Потом деревянный стул под Дедом, клюка в его морщинистых волосатых руках, засаленные штаны на его ногах, махровые тапки с дырой, фланелевая рубашка и дверной проём, в который он выглядывал. Потом вокруг Деда потихоньку разрасталась эта квартира, планировку которой описать было сложно, если только не пользоваться упрощённой схемой: четыре стены, восемь комнат. Потом в квартире завелись какие-то люди и, походу, Дед до сих пор не мог сообразить, что со всеми этими людьми теперь делать. — Здрасьте! — поздоровался я, глядя прямо на Деда и отсалютовал ему квасом. Но пить было невмоготу. Вылитая мне на голову жидкость всё ещё стекала по шее и позвоночнику куда-то за резинку трусов, и на этом моему терпению пришёл конец. — На, держи, как от сердца отрываю, — развернулся я, и сунул в руку Вальтера фужер. — Это тебе за сегодня. За всё хорошее и за красивые глаза. А потом, со словами: “Простите, мне очень надо, у меня нужда!” понёсся к закрытой двери с интуитивно понятной картинкой мальчика на горшке. Я очень надеялся, что это туалет, потому что мало ли. Может, кто-то решил повесить мальчика на дверь своей спальни. Но на девяносто процентов я был уверен, что обнаружу за дверью туалет. Туалет там и правда был. А ещё в туалете стоял солидный унитаз с дермантиновой коричневой крышкой и таким же мягким дермантиновым стульчаком. Дермантин явно был в почёте в этой квартире. Ещё прямо над унитазом висел какой-то чувак, явно неживой, судя по верёвке, привязанной к перекладине турника и обмотанной вокруг его шеи. Не знаю, что меня удивило больше: висельник в туалете, или турник над унитазом, но на мораль было уже наплевать. — Прости, мужик, — стаскивал я бермуды, стараясь не задевать чужое туловище, — но я больше не могу. «Люди любят Доширак», — прочитал я надпись на белой футболке покойника, испытывая при этом постыдное облегчение. Кроме этой нелепой футболки на нём были розовые пижамные штаны и белые носочки. Грива каштановых спутанных волос полностью скрывала его лицо, кроме тонких бескровных губ. — Ты какого хрена творишь? — зашевелились губы. Нога в носке пнула меня в грудь. Я не успел опомниться, а покойник уже яростно перерезал над собой верёвку и спрыгивал прямо на меня, пулей вылетая за дверь. Дальше я слышал только его хрипловатый, но истеричный крик: — Вальтер?! Забирай его обратно! Он мне носки обоссал!! Не зря говорят, что нельзя пугать животных, пока они справляют нужду. С людьми, кстати, аналогично. Шарахнуться от страха, они шарахнутся. Но дела свои делать при этом не перестанут. Благо туалет был размером с шкафчик в раздевалке детского сада, и мне буквально некуда было деваться, пока меня мотало во все стороны. Но свой след я всё равно успел оставить и на стене, и на дерматиновой мягкой седушке, и на полу, и даже на календаре с подсолнухами на двери. Руки у меня тряслись. Но не каждый же день на тебя с унитаза спрыгивают какие-то чуваки, прямо как воздушный десант. С невыразимой тоской я уставился на последний клочок персиковой туалетной бумаги. Тот самый неровный оборвыш на втулке, который оставляют “на всякий случай”. Когда самому впадлу менять рулон, но не хочется оставаться крайним. Вроде как с заботой о ближнем, а вроде не себе и не людям. Клочок этот был, как мёртвому подорожник. — Бля-я-я… — тихо взвыл я и скорбно закрыл глаза.