Ангелы из подворотни

✧✞︎✦

𓅰

Лётчик

— Он теперь ещё и без носков, — тут же заметила девчонка в мини-шортах, которая просила называть её Кирой. Я опомниться не успел, а она уже подсунула мне под ноги труп тапочек. Розовые и с зайцами, они были заношены до такой степени, что мне показалось, как один из зайцев умоляюще захрипел: “ПАМАГИТИ!” — М-м-м, спасибо, — расплылся я в вымученной улыбке, влезая в тапки. — Я это… В голову не лезло никаких приличных оправданий, поэтому свою задержку в туалете я объяснил максимально абстрактно: — Там мужик… не до конца умер если что. И бумага закончилась. В кармане её шорт пиликнул мобильник, но она только хихикнула и схватила меня под локоть. Глаза у неё были зелёные, лицо симпатичное, а волосы прямые, как солома, и очень длинные. Вот про такие волосы обычно говорят: “Коса до попы”. Но проверять, докуда они у неё там были, я не стал. Потому что с одной стороны неприлично, а с другой стороны на меня бдительно и не моргая всё ещё таращился дед. — Фокус у нас с придурью, ты не обижайся. Я его посуду сегодня за это мыть заставлю, — пообещала Кирова. — Значит, ты теперь с Вальтерчиком? Прихожая опустела. Все успели переместиться в зал. В этой образовавшейся пустоте я заметил старинное зеркало, а в зеркале увидел новоявленного себя и охренел. — Чего… Наверное? — пробормотал невпопад, залипнув на собственном отражении. Да по мне как будто трактором проехались, а потом ещё и назад сдали! На лице так и остался след, то ли от колеса, то ли от чугунной крышки люка, на которую я приземлился щекой. Волосы лежали, как говно. Вот именно что лежали. Как какое-то очень грязное животное, в них даже было что-то такое от дохлой козы. А ведь волосы всегда были моим конкурентным преимуществом наравне с замечательным характером. Одежда тоже выглядела как говно, только она на мне не лежала и тем более не отлично сидела, она стояла прямо на коленях и умоляла её сжечь… На шее, как добивающий штрих, болталась праздничная красная мишура. Короче, выглядел я почти что как новогодняя ёлка в марте на помойке. — Повезло. — В каком смысле? — очнулся я, испугавшись. — Вальтерчик крутой. Ты позже поймешь… Если успеешь, — улыбнулась Кира загадочно, как будто моя непрезентабельная рожа её вообще не напрягала. А потом сразу начала заталкивать меня в зал. — Ты проходи, проходи. Не стесняйся. Как главный штаб в каком-нибудь кремле, как перекрёсток всех дорог в общежитии, зал был восьмиугольный и с телевизором. На удивление, признаков дермантина в зале не наблюдалось. Зато были фотообои с осенним лесом и оленями во всю стену, очень много громоздкой мягкой мебели в пёстрый узорчик, журнальный столик с домашним телефоном и, конечно же, деревянная стенка. В стенке за стеклом стояли книги, сервиз, коллекция расписной хохломы, статуэтки ангелочков и всё то, что обычно принято хранить в сарае или в коробках на даче, если только тебе не шестьдесят и тебя не зовут Клавдия Петровна. Окно первого этажа прикрывала весёленькая штора в элегантных тюльпанах. Под окном стоял древний телевизор и включенный вентилятор, который гонял по комнате дух жареной курицы. В центре зала раскинулся накрытый праздничный стол. Нет, даже не так. Это был СТОЛ. Столище. В этой квартире вообще всё было с большой буквы и внушало либо тихий ужас, либо скромное уважение. По габаритам и устрашающей конструкции, сразу можно было догадаться что Стол предназначался только для Особых Случаев. Вытаскивали его наверняка только раз в год, со слезами на глазах, и собирали всем подъездом с использованием топора и изоленты. На Столе в тарелках из разных наборов лежала еда. Кое-где очень аккуратно, а где-то кучковалась, как будто её собирали с пола хоккейной клюшкой. В центре стола, как доминанта кулинарного искусства, стоял хрустальный лебедь с красиво нарезанными апельсинами и виноградом. В желудке у меня крутило, а в глазах рябило от салатов, нарезок копчёной колбасы, солений, пирамид жареных окорочков и прочих неказистых, но аппетитных домашних деликатесов, так что слюна у меня во рту начинала бить фонтаном. Кира с косой до попы (но я не проверял) поставила меня рядом с телевизором, как музейный экспонат, и все смотрели на меня соответствующим образом, даже притихший шпиц. Деда пришлось развернуть от двери ко мне лицом, чтобы он тоже мог продолжать внимательно на меня смотреть. — Давай я тебе всех представлю, — с энтузиазмом начала она. — Это дед, его зовут Дед. Это собака. Мы зовём его Сабака. Тот, что с гитарой – Гитара. Вы уже знакомы. Он нам всё про тебя рассказал. Мой знакомый, с которым мы вместе клеили бахилы из мусорного мешка на ступенях МОРГа, издал приветственное “трунь”. — Тот, что с кудряшками и заварочным чайником – Женьшень, — продолжила Кирова, на полном серьёзе думая, что я всех запомню. — Вон там выглядывает из спальни Пижама-кун. Он никогда не выходит из своей комнаты. Вон там, на диване, Лика Смартфон-тян. Она никогда не вылезает из своего телефона. Высокий, что дёрнул сейчас колбасу со стола и думает, что я не замечаю – Вальтерчик. — И он никогда не вылезает из своих спортивок? — предположил я. Она рассмеялась. — Нет, этому лишь бы пожрать. — Не правда, — сухо возразил Вальтер, преступно жуя. Как я его понимал в этот момент. Как я его понимал! — А этот обиженный на всё человечество мальчик в кресле – Фокус-Покус. И он только притворяется взрослым мужиком. По какой-то неведомой причине, он считает себя здесь Главным. “Мальчик в кресле” выглядел точь в точь как тот двадцатипятилетний лось, который недавно спрыгнул мне на голову в туалете. Отгородившись от всех шторкой отросшей чёлки, он дулся в мою сторону, забившись в угол кресла. Люди и животные в комнате закончились, и Кирова перешла на цветочные горшки. — Это Замиокулькас, он привлекает деньги и очищает воздух. А это Каланхоэ — ткнула она пальцем в маленькое растение, похожее на цветущую капусту. — Оно улучшает настроение. На этом знакомство с обитателями шестьдесят девятой квартиры было окончено. Все молчали. Девять пар глаз, включая собачьи, продолжали смотреть на меня со странным подозрительным нетерпением, и в этих глазах я узнавал людей, нежравших уже вечность. Ситуация требовала, чтобы я что-то сказал. Хотя бы ради того, чтобы перекрыть завывание в собственном желудке. “Ну, с Новым Годом, с Новым Счастьем”, — крутилось на языке, но вряд ли бы подошло к середине июля. “Здравствуйте я вам там в ведро в туалете свои носки выбросил, это нормально, я просто ими стены вытирал”, — тоже было как-то хреново и неуместно. Кира, конечно, просила не стесняться, но я всё равно стеснялся и не знал, куда себя деть и как себя вести. По мне так и не скажешь, что я такой застенчивый. Но в незнакомой компании я сразу теряюсь и стою, как дурачок, до тех пор, пока кто-нибудь со мной сам не заговорит. Одно дело, когда ты один-на-один с незнакомцем. Считай, вы оба в одинаковых условиях. Другое дело, когда их восемь и они друг друга знают уже сто лет, а ты один и только что зассал им весь толчок. — Привет, э-э-э… — проблеял я, перебирая в пальцах мишуру на шее. — Спасибо, что пригласили меня к себе в гости. Я даже как-то не был к этому готов сегодня… И тут у всех одновременно заголосили мобильники. Запнувшись, я оглянулся по сторонам, но никто даже не шелохнулся. Только шпиц с интересом высунул язык и задышал. — Ты продолжай, продолжай, — подбодрила меня Кирова, светясь улыбкой. И я вдохнул и продолжил: — Странный был день… Я в обед снимал шторы, а потом меня ударило током, а потом я упал в окно. Вот и вся история. Жизнь моя была простая и бесславная, зато в ней было много тёплых душевных моментов. А теперь я здесь, и вроде душевность никуда не пропала, но всё до сих пор очень странно и непонятно… Вот говорят, что люди после смерти свет в конце тоннеля видят. А я даже тоннеля не видел. Я как-то миновал эту стадию. Может быть, я её пролетел. Летел я, кстати, долго. Как по пробкам. Я на самом деле никогда о жизни после смерти не думал. Пока живёшь – живи. Такая у меня философия. Была. Хотя философию я никогда не изучал, только Ницше немного знаю. Не лично, конечно, — пояснил я, глядя на горшок с Замиокулькасом. — А учился я на управлении связями с общественностью. Это сестра мне посоветовала. Она всегда говорила, что если я где и должен работать, то только с людьми и только языком. У вас здесь такая домашняя атмосфера, как у бабушкиной сестры. Я вот смотрю на эту стенку, на этот диван и что-то приятное вспоминаю. Что-то из детства. Как я прыгал на таком же диване и ударился головой о люстру… У вас и люстра такая же, кстати. Сразу чувствуется, что у вас тут хорошая аура. Никто, наверное, не умирал? Обычно в таких старых квартирах обязательно уже успеет кто-то умереть, и это сразу чувствуется. Я могу улавливать эти вибрации, и сестра у меня тоже умеет. Потом священника нужно обязательно вызвать… Все слушали меня с подозрительным пониманием, почти не моргая, и никто даже не перебивал. Сразу становилось понятно, что люди эти никуда не торопились и свободного времени у них было хоть отбавляй. — Я бы представился, — виновато пробормотал я, — но Вальтер мне запретил. Говорит, первый пункт инструкции. А инструкции я, кстати, не получал. Даже в глаза не видел… Все как по команде переключили внимание на Вальтера, требуя объяснений. Застигнутый врасплох дылда прекратил жевать, закатил глаза и тягостно вздохнул. Не собираясь оправдываться, он прошагал в мою сторону, поставил рядом табуретку, поставил ещё одну для себя, сел и начал накладывать в тарелку салат. — Давайте уже жрать, короче. А то он так до среды может продолжать. Как будто только этого и ждали все резко подорвались, заголосили, собака по кличке Сабака залаяла, задвигались стулья. Гитара отыграл на струне вступление к “Токийскому дрифту”, чтобы описать скорость, с которой с тарелок начали сметать колбасу и нарезку с сыром. Плавно и церемонно над Столом поплыла по рукам корзинка с хлебом. Чуть ли не со слезами на глазах я упал на табурет и начал обкладываться помидорками с чесноком. — А в честь чего праздник? — тихо спросил я у Кировой. — Как это в честь чего, в честь тебя, конечно. У тебя сегодня, считай, День рождения, — заботливо подлила она мне в стакан винтажный Дедов квас. — Вообще-то у меня только в конце января, — признался я. Кира посмотрела на меня с интересом и вдруг спросила: — А это правда, что ты муравья съел? — Да я глупый был, мне лет пять всего было, — с опаской глотнул я мутную коричневую жидкость и сразу же весь просиял. Настолько этот квас был охуенным, насколько был никакущим сожранный муравей. В наш диалог тут же вклинился чувак в футболке “Доширак”: — Я вот никак не пойму, тебе в детстве заняться что ли было больше нечем? Деревянные игрушки на потолке, папа – Цой, мама – анархия? Ты нахрена его съел-то? — с набитым ртом спросил он. От обиды на человечество и в особенности на меня не осталось и следа. К столу лохматый подлетел на всех порах, вместе с креслом. Я даже сообразить ничего не успел, а он уже жадно загребал в себя селёдку под шубой. — Ты бы сейчас уже где был! Это надо же было себе так поднасрать… И вообще, где вас носило? — недовольно переключился он на Вальтера. — И почему от тебя так прёт негативом? Помылся бы сначала, а то весь какой-то неупокоенный. Сосредоточенно распиливая вилкой котлету, Вальтер нахмурился. Рот его был занят, и судя по выражению лица, разговаривать этим ртом в ближайшие десять минут он не собирался. — Это потому что там в сквере на нас какая-то жуткая хрень набросилась, — вмешался я, всё ещё испытывая неловкость. — Пришлось её досками забивать обратно под землю… За густой отросшей чёлкой невозможно было разглядеть глаз, но мужик, которого все просто звали Фокус, компенсировал силу взгляда бурной жестикуляцией. — Ты бы хоть мне написал! — возмущённо махнул он руками в сторону дылды. Вилка со звоном упала на пол. Оторванный от поглощения куриного окорочка Вальтер замер и зло напряг челюсти. — И ты бы прямо вышел, — наконец-то сквозь зубы процедил он. — Нет, конечно! — воскликнул лохматый. — Ты же знаешь, я никогда не покидаю стен этой квартиры. Я как домовой. — Это правда, — таинственно шепнула мне сбоку Кирова. — Он даже из своего любимого кресла редко вылезает. Но сегодня ради тебя вылез. Только ты знаешь для чего… Но я пыталась его отговорить. Правда. — Я бы к вам кого-нибудь прислал! — продолжал отчитывать Фокус, тыча пальцем в мою сторону. — Вон, посмотри, на пацане лица до сих пор нет. — Это потому что я неудачно приземлился на крышку люка, — попытался оправдаться я. Вальтер вздохнул и нагнулся под стол, подобрать вилку. А когда распрямился обратно, то не без сожаления обнаружил, что окорочок с его тарелки исчез. — Сволочь… — Тебе сегодня вообще еды не полагается, — отозвался Фокус, обгладывая спижженую куриную ножку. — За всё, что ты там снаружи натворил. Ты думал, я не знаю? Ты хоть осознаёшь, сколько приятных вещей я сегодня услышал и про себя, и про тебя, и про весь наш дружный крылатый коллектив? Что за моча тебе в голову ударила и какого она была цвета, объясни, а то я как раз тут на днях средневековый трактат по уринотерапии осилил. — Так вышло, — буркнул Вальтер. — Ах, так вышло, — криво ухмыльнулся лохматый. А потом рассатанел и со всей дури замахнулся своей вилкой. Я чуть было на издал кирпичевысирательный вопль, такой он был в этот момент зловещий. Прямо как чувак из фильмов ужасов, который из прикольного раздолбая резко становится безбашенным убийцей. Мне казалось, он собирается воткнуть вилку Вальтеру прямо в руку, и я уже собирался сделать какую-нибудь глупость, например, подставить свою, но вилка пронеслась мимо руки и воткнулась в котлету на тарелке. Как на шоу иллюзионистов, никто даже моргнуть не успел, а котлета уже исчезла из поля зрения. — Не борзей! — взревел Вальтер, грозно поднимаясь из-за стола. — Но-но-но, извиняй, так вышло, — запротестовал Фокус, облизываясь. — Не позволяй желудку управлять твоей головой. Штраф за чревоугодие! — Чревоугодие – твоё второе имя! — Моё второе имя – Лень! Сцепившись, они начали отвешивать друг другу люлей, сражаясь на вилках. В полном недоумении я смотрел на то, как два здоровых лба, которые по силе явно не уступали друг другу, самозабвенно дрались из-за котлеты. — Не обращай внимания, — извиняющимся тоном попросила Кирова. — Это у них в порядке вещей. Скоро привыкнешь. Если, конечно, успеешь… Она достала из шорт древнюю модель айфона в розовом чехле и разблокировала экран. — Радость? — взглянула на меня удивлённо. — Серьёзно что ли? Тебя зовут… Радость? Хлопая глазами, я изобразил недоумение на лице как мог. — Вот, — она показала мне телефон. — Смотри. Тут написано.

[Получена одна новая благодарность

От пользователя: Радость

Текст: “М-м-м, спасибо…”. + 0,10% благодати]

И тут же следующее:

[Получена одна новая благодарность

От пользователя: Радость

Текст: “Спасибо что пригласили меня к себе в гости” + 0,10% благодати]

— Это что за нафиг?! — воскликнул я, перечитывая уведомления. — Какая ещё, блин, “Радость”?! И что это за благодарности такие? Я их не посылал. У меня и телефона-то с собой нет! И почему именно радость? Нет, Радость лучше, чем, допустим, Горе… Но как это у вас всё работает вообще? Или это тоже где-то в инструкции написано? Кирова замялась. Когда люди вот так отводят глаза в сторону и засовывают в рот солёный огурчик, это значит, что объяснять придётся очень долго и без пива дело явно не обойдётся. — Вальтерчик тебе ничего не рассказал, да? — грустно улыбнулась она. — Вообще-то рассказал, — проворчал я, может, слегонца преувеличив. Но подставлять кровавого мне не хотелось. — Про сотворение всего. Про семь дней. Твердь. Суша. Море. Я в курсе. Мы вообще с ним уже многое обсудили. Но я сам попросил не перегружать меня информацией. Я лучше запоминаю, когда частями. Веселее улыбаться от моих слов Кира не начала. — Дело в том, что мы не совсем лю… — ЧТО ЗНАЧИТ ТЫ НЕ КУПИЛ ЗУБНУЮ ПАСТУ?! Возмущённый вопль прервал Кирову, и за столом моментально воцарилась гробовая тишина. Все, включая Сабаку и школьника, который всё это время выглядывал из спальни, с осуждением уставились на Вальтера. Гордый и ни о чём не жалеющий, он стоял, опустив голову и сжав кулаки, как человек, который знал, что проебался по полной программе. — Я забыл. Первой от шока отошла Кирова. Лицо её моментально преобразилось и помрачнело, глаза засверкали зелёным, как у бешеного светофора. — Да ты шутишь что ли? — загробным голосом уточнила она, вырастая из-за стола. — Ты не купил зубную пасту? Опять?! Поднялся страшный вой. — Ты же сегодня специально за ней поехал в город! — Ты обещал! — Мы уже неделю выскребаем из всех тюбиков, стреляем у соседей! — Дед уже даже зубной порошок из-под ванны достал! Пижама-кун вчера чистил зубы кожурой банана! Больше всех возмущался “Доширак”. Встав на кресле в полный рост и задев головой люстру, он направил на Вальтера вилку: — Так больше не может продолжаться. Есть только один выход из этой поганой ситуации… Вальтер, сгоняй до Зябликов. Я сидел, вжав голову и опасаясь, что мне тоже прилетит за что-нибудь по ушам вилкой. Ведь это же из-за меня кровавый забыл про пасту, тут и гадать нечего. Все всегда всё забывали из-за меня, потому что, по словам Майи, я мог заболтать даже глухонемого. Такой уж у меня талант. Поэтому, бесполезно ходить со мной в магазин. Чаще всего я и сам до магазина никогда не дохожу. Выйду, бывает, за хлебом, и случайно сам себя в мыслях так заболтаю, что резко откажусь от глютена, займусь лечебным голоданием и уеду случайно куда-нибудь в Суздаль. И даже не вспомню, что сестра там дома батон на завтрак ждёт и нож уже точит. Но Вальтер всё стоял, уставившись в пол, и сжимал вилку в руке. На вилке победно висела котлета. Валить всю вину на меня он не собирался. Хотя мог бы уже сто раз всем объяснить, что ему было “немного не до того” сегодня. Под всеобщим шквалом обвинений смотреть на него было больно, но я всё равно смотрел. — В Зяблики не пойду, — тихо отказался Вальтер. — Это не обсуждается, — отрезал Фокус. — Пиздуй до Зябликов и без пасты не возвращайся. — Пять километров? Ночью? Через кладбище? — зло зыркнул Вальтер в его сторону. — Да пошёл ты нахрен. — Это ближайший круглосуточный, и у тебя нет в этой квартире права голоса, — холодно отозвался Главный. — Итак, кто за то, чтобы Вальтер попиздюхал до магазина за пастой, которую он забывает купить уже неделю, поднимите руки. Все подняли руки. Кроме меня, Вальтера и шпица, который залез на диван и, задрав голову, с собачьим восхищением смотрел на Фокус-Покуса. — Да ладно, вы чего, — поднялся я с табуретки. — Давайте я схожу. Пять километров всего. Ерунда. Ну подумаешь, через кладбище. Это же всего-лишь кладбище… — голос у меня неуверенно дрогнул. — Я сгоняю. И туалетку ещё куплю заодно, а то там кончилась. Вы мне лучше список напишите. Мусор могу зацепить, если нужно. И собаку заодно выгуляю… А ты ешь садись уже, — обратился я к Вальтеру. — И перебинтуйся. У вас йод хотя бы есть? Повисла такая тишина, что я услышал, как капнула капля воды из крана на кухне. — А может, ты ещё и посуду заодно помоешь? — с недоверием покосился на меня Фокус, всё ещё стоя в кресле. — Я могу, — пожал я плечами. — Мне это даже нравится. Успокаивает. Признаваться в подобном было огромным риском, потому что где мытьё посуды, там и мытьё полов. Но что такого, если мне и правда не впадлу? Особенно, если от этого кому-то полегчает. Под “кем-то” я, конечно, имел в виду Вальтера. Потому что всё время, пока я говорил, он смотрел на меня, как на поехавшего, но ему определённо легчало. — Святой человек… — благоговейным тоном присвистнул Фокус. А затем снова плюхнулся в кресло. — Решено. Новенький будет жить в комнате с Дедом. — Это почему ещё? — вдруг напрягся Вальтер. — Потому что: “Свято место пусто не бывает”, — развёл тот руками. — И потому что я так сказал. Я сначала думал положить его тут, на диване, но теперь вижу, что он у нас надолго пропишется. Вальтер заскрипел зубами и впечатал меня одним только взглядом обратно в табуретку. О моём самоотверженном порыве сгонять в магазин через кладбище он моментально забыл и вернулся в привычное состояние лютой ненависти. Видимо, я заметно скис, потому что Кирова склонилась ко мне поближе и пояснила: — С Дедом раньше в комнате жил Святой. Они с Вальтерчиком… очень дружили. — А где он сейчас? — спросил я. — Там, — многозначительно посмотрела она куда-то вверх, в сторону потолка. — У соседей сверху что ли? Переехал? Её лицо сложилось в выражение: “Всё очень сложно, но объяснять я тебе сейчас ничего не буду”. — А ты что думал, — наезжал Фокус на Вальтера, — что сам к Деду переедешь при первой же удобной возможности? Нет, дорогой, ты от меня так просто не отделаешься. Я к тебе за вечность уже притёрся, у нас с тобой уже своя схема сожительства в нашем уютном гнёздышке. Я уже знаю, что ты любишь носки за батарею прятать, а ты в курсе, что я ору во сне и падаю с кровати, ты к этому звуку адаптировался. Уже не пытаешься выпрыгнуть в окно спросонья и с перепугу, как в свой первый нечеловеческий год. Так что не надо мне тут рычать и страшные глаза делать. Парнишка это заслужил. Вон, посмотри, он ради тебя готов до Зябликов идти ночью, так что ешь и не выёбывайся. Вальтер и правда посмотрел в мою сторону, но что-то в его глазах дало мне понять, что уж лучше бы я и правда пошёл в магаз и больше никогда не возвращался. Взгляд этот был хуже всего, что я сегодня успел увидеть. А потом он навалил в тарелку еды без разбора и демонстративно вышел из зала, запнувшись о чей-то тапочек в дверях. — Вот же мудила переросток, — покачал головой Фокус. — Предлагаю всем дружно на него забить и завтра с ним не разговаривать. — Это он из-за комнаты так расстроился? — спросил я, совсем поникнув. — Так пусть забирает… — Но-но, ты так быстро моими дарами не разбрасывайся, — предупредил Главный. — У нас тут все мечтают с Дедом жить. Потому что жить придётся долго, но только Святой эту фишку в своё время просёк. — И почему же? — Ну во-первых, он глухой и не любит разговаривать, — начал быстро набивать рот жареной картошкой Фокус. — Тихий, в комнате почти не появляется, потому что всегда на кухне радио слушает или на лавочке у подъезда пасётся. Бздит, правда, иногда, но так это всем свойственно и не грех. Так что запасись берушами на ночь... А во-вторых, там кровать хотя бы не скрипит. — А-а-а, — оценил я все преимущества жизни в комнате с Дедом. Как будто почувствовав, что о нём говорят, Дед прочистил горло со смачным звуком засорившегося водопровода. — А ты чего грустный такой и ничего не ешь? — спёр из моей тарелки Фокус помидорку с чесноком. — Из-за этого дурака в трико что ли? Ты не рефлексируй. Он у нас дикий, гладить себя не даёт, к горшку кое-как приучили. Все остальные зато милашки. Особенно я. Он расплылся в пугающей улыбке завсегдатая психиатрической лечебницы и хищно зажевал помидору. — Да нет, вообще не из-за этого… Я просто… Раз пять я порывался открыть рот, чтобы объяснить, почему я такой невесёлый, и почему мне кусок в горло не лезет, но с каждой новой мыслью мне становилось всё тошнее. Нет, ребята они, конечно, были отличные, на позитиве и встретили меня, как родного, но я всё равно был где-то не здесь, не в зале. По правде говоря, сердцем я уже сидел на своей кухне, вместе с Майей перед раскрытым ноутбуком, ел макароны и смотрел сериальчик, как всегда. Я ужинал, прихлёбывая чаёк, и был обычный летний вечер. А не вот это вот всё. — О-о-о, — донёсся до меня протяжный вздох из кресла. — Это оно, да? Уже началось? Накатило? Быстро. Мы даже торт не достали. Что-то как-то всхлипнулось и глаза защипало. — Так, все вышли отсюда, — шикнула Кирова, приобняв меня за плечо. — Давайте-давайте. Сами знаете, как оно бывает в Первую Ночь. Радичка, ты не стесняйся. Если хочется плакать – плачь. Это нормально. — Почему ты меня никогда Фокусиком не называешь? — Встал и вышел, я сказала. — Всё-всё, да чё ты сразу начинаешь. Стулья опять задвигались, но уже осторожно, чтобы не мешать. Главный вытек из кресла, размял шею и зашаркал к двери. Потом остановился и оглянулся в мою сторону. Что-то под чёлкой опасно сверкнуло. — Долго не истери. Тебе ещё посуду мыть. Тапка Кировой пролетела над диваном и врезалась ему в спину. Коварно заржав, лохматый вышел из зала в прихожую, тихо прикрыв дверь. Зал опустел. Остался только я, Кира и Сабака. Шпиц положил морду мне на ноги и жалобно поглядывал снизу вверх круглыми чёрными глазами. — Вот, прижми его покрепче, помогает, — сунула мне в руки девчонка горшок с Каланхоэ. — Можешь плакать прямо в него, он от этого цветёт лучше. — Парни не плачут, — усмехнулся я, закусив дрожащую губу. — Плачут. Я ещё никого не встречала, кто бы свою земную жизнь не оплакивал. — Даже Вальтер? Она сочувственно вздохнула. — Ну, может быть, только его… «Что же у него за жизнь такая была, — подумал я с болью. — Что даже всплакнуть не о чем было…» И сразу вспомнив все свои девятнадцать лет бесславной, но душевной жизни, я прижал горшок с Каланхоэ к груди и от всей души с облегчением разрыдался.

⚝⚝⚝

шестьдесят девятая

Фокус-Покус – никогда не выходит из квартиры, 90% времени проводит в кресле, читая мангу. Считает себя Главным. Постоянно пытается говорить что-то гуманное, но на деле просто придурок. Кирова – главная по цветочным горшкам. Любит Замиокулькас. Разводит рассаду и общается с деревьями. Всех всегда утешает. Гитара – общается только с помощью струны на своей гитаре, но его все прекрасно понимают. Лика Смартфон-тян – не может оторваться от смартфона. Если её отвлечь, теряется во времени и пространстве. Любит сидеть на диване, подобрав ноги. Пижама-кун – выглядит как школьник в чёрном худи с капюшоном. Никуда не выходит из своей комнаты. Мамкин хакер. Вальтер – просто лох какой-то. Его сигареты никогда не подкуриваются. Дед – опытный решала-старожил. Глухой. Попёрдывает по ночам. Женьшень – уютный, как тапочка. Носит фланелевые клетчатые рубашки, которые без спроса берёт у Деда. Отпаивает всех иван-чаем чаем. Знает всё о воде. Радость – “четыре, а то и все шесть!”. Праведный оптимист, который всех иногда подбешивает. Сабака – белый шпиц, любит бегать с высунутым языком, смотреть в окно и спать на коленках Фокус-Покуса. Замиокулькас – растёт в большом горшке в зале на тумбочке. Приносит финансовое благополучие и достаток. Каланхоэ – растёт в маленьком горшке на телевизоре. Растение-антистресс. Поднимает настроение, впитывая слёзы.