Частицы

«Нам не нужно твое золото Заржавело твое золото И повсюду на нем пятна»

      Лариса Филатова знала, или, по крайней мере, предполагала, что после смерти попадет в Лимбо — «Мысль» на голове не позволяла о таком просто взять и забыть. Оно бывает разным: цветным или серым, объемным или плоским, ярким или тусклым, приятным или отвращающим. Ее Лимбо оказалось пустым. Не мрачным и не светлым, не грустным и не веселым, не адом и не раем. Ничем. Она сидела, стояла, снова сидела, а потом обратно вставала. Какая болезненная глупость, думать о том, что твое воображение достаточно богатое, чтобы выстроить красивые дворцы или уютные квартирки. Уютные квартирки…       Раньше, сразу после выпуска из медицинского вуза, она жила в коммунальной квартире в Витебске вместе с еще семью людьми в блоке. Их общая кухня всегда пахла подгоревшими овощами, пареным рисом и курицей — домашний и такой теперь родной запах. Там она впервые познакомилась с разными сторонами жизни в советском государстве. Одним из ее соседей на некоторое время стал бывший анархист, травивший бесконечные байки про его долгую насыщенную жизнь. Еще одной была финка, вынужденно бежавшая со своей родины ближе к польской границе. А еще одна — девушка, которая переселилась к ним только на время, всего на месяц, ее все в блоке прозвали «Букашка» за странную фамилию.       Расслабившись, Лариса попыталась представить хоть что-то более или менее напоминающее пространство. Свою лабораторию, испытательные полигоны, операционный стол, ярко бьющий свет, чужую распоротую грудь, кровавый скальпель, неудачную операцию, время смерти — 20:15. Лариса тяжело дышала, даже с учетом того, что ей и дышать-то не надо было, но воспоминания вонзились в нее болезненными иглами, и она уже ничего не смогла с этим поделать.       Операция. Исследования. Операция. Захаров. Несчастный случай на производстве. Тело из полимера не изъято. Она помогала составлять некролог. Плутоний. Тела почти нет, только голова и часть груди, остаток ноги. Блесна. Знакомое лицо. Желудок разорван, правая рука и нога отсутствуют, левая нога выгнулась под неестественным углом, голова вскрыта. «Восход» подошел только Плутонию. Блесна лежала, мирная в своей предсмертной гримасе, приняла свою судьбу как должное. Академик Сеченов так не посчитал.       Могла ли Лариса выбраться из Лимбо? Скорее всего нет, ведь у нее для этого не было ни ресурсов, ни возможностей. А еще тела. Когда П-3 пропустил ее через мясорубку винта, от нее не осталось даже костей, и это, можно считать, такая вот больная ирония. Может быть, именно поэтому она существовала нигде? Вместе с ее телом ушло и визуализирующее сознание, пропала возможность представлять и видеть, осталась только вспоминать.       Работа на предприятии 3826 опасная, тяжелая и изнуряющая, но Лариса старалась выполнять ее в меру своих возможностей. Каким прекрасным и удобным стал бы мир, в котором роботы по приказу одной только мысли выполняли всю лишнюю, сложную работу, а людям оставляли только умственный труд, доступный лишь существу с сознанием. Было бы прекрасно, если бы не было столь пугающе. Утопия, способная превратиться в антиутопию одним легким нажатием кнопки случайной ЭВМ. Это смог доказать Виктор не только Ларисе, но и всей верхушке Союза. Да, жертв по итогу случилось гораздо больше, чем она ожидала, но сидя или стоя в собственном пустом глухом сознании, становилось как-то все равно.       — Все это пустое, Лариса, — Виктор сгорбленно сидел за терминалом электро-вычислительной машины и пристально сверялся с кодом, — Нам не нужен мир, где мы были бы королями. Этот мир стал бы нашей могилой, — он взглянул на окно, за которым пролетел выкрашенный в чистый белый робот с маркировкой «ВВ», — Счастье в преодолении. В азарте смерти. Мы создали лопату, чтобы не копать грязь руками. Мы создали велосипед, чтобы лишний раз не ходить пешком. Теперь создаем роботов, чтобы не работать. А что потом? Что дальше? Останется препятствия только выдумывать.       — А что, неужели нельзя заниматься вместо этого писательством, рисованием, композицией? — Лариса не особо пристально просматривала лежащие на столе отчеты о последних тестах «Коллектива 2.0», — Работа — им. Изучение, создание, творчество — нам. Мало ли, чего еще можно придумать. Мир наполнен красками, которые только и остается, что переложить на холст.       — Для чего мы пишем стихи? — он развернулся на стуле и взглянул на Ларису снизу-вверх, пренебрежительно, но не по отношению к ней, а к идее, которую она высказывала, — Чтобы проанализировать. Понять. Передать свои переживания и эмоции. Какие могут быть переживания в мире без физических преград?       — Любовь, — сказала Лариса, и Виктор тут же опустил глаза, вновь возвращаясь к дисплею терминала; этот полный отчаяния взгляд предназначался далеко не ей.       — Любовные стихи и проза пусты, глупы, как и те, кто такое чувство поощряют. Любовь. Она должна подавляться, — Виктор застучал пальцами по клавишам, будто бы таким образом пытался заглушить собственный голос, хотя бы для нее.       Присев в пустом несуществующем пространстве, Лариса в углу глаза, там, где предметы искажались и исчезали из поля зрения, заметила движение. Быстрое, но на удивление плавное, как течение воды, оно заполняло пространство материей и ее же разрушало. Непредвиденная ситуация встряхнула Ларису, она вдруг поняла, что оказалась не одна. Ни в одном ее ранее проведенном исследовании она не регистрировала ничего подобного, инородного, постороннего, проникнувшего в чужое Лимбо. Имело ли смысл начать бежать за течением? Пространства не существует, перемещение бессмысленно, но капля двигалась, пролетела навстречу, потом за спину, и исчезла в несуществующей темноте.       Вскочив с места, Лариса тут же ринулась прямиком за ней, и ноги не ощущали земли, но у нее все равно возникало чувство, будто она бежала. Пространство обогащалось давлением, насыщалось кислородом, и чем дальше Лариса оказывалась, тем светлее становился оттенок черного. Теперь она без сомнений могла определить, что к чему-то приближалась. Движение, еще движение, и вот Лариса уже падала вниз, чувствовала ветер в растрепанных косах, на шее, пролетающий сквозь пальцы. Новое пространство оказалось гораздо насыщеннее, глубже, но не менее темным и мрачным — коричневая чума бушевала здесь заново, ровно так, как несколько десятков лет назад.       Она шла по узкой траншее в военной форме рядового солдата — Лимбо подстроило ее под окружавшую обстановку ненамеренно, инстинктивно. Тяжелые прошипованые сапоги втыкались в грязь, военная форма, пошитая на мужчину, немного свисала с плеч, а ружье оттягивало руку, с ним идти дальше становилось особенно неудобно. Колонна военных двигалась в одну из сторон: из-за узкого окопа невозможно было заглянуть через плечо идущего впереди и убедиться в какую именно. Однако через некоторое время она смогла разглядеть тканевые верхушки белых медицинских палаток, установленные двумя плотными рядами. По мере приближения все более отчетливо начинали слышаться стоны людей, а в воздухе скапливаться неприятный запах крови, даже сильнее, чем со стороны ничейной земли.       Протолкнувшись через удивительно реалистичных солдат, она начала глазами искать хоть какое-то знакомое лицо — все же Лимбо принадлежало кому-то одному конкретному, а не сразу всем. И такое лицо нашлось. Штокхаузен склонился над лежащим человеком, свисающая с кушетки рука которого покрылась небольшими коричневыми волдырями, заполненными застывшей кровью. Он усиленно пытался остановить кровотечение другой руки, только недавно очищенной от сыпи при помощи прижигания раскаленной арматурой.       — Шток! Твою мать, это ты?! — Ларисе приходилось кричать, перебивая взрывы на ничейной земле, однако даже так Штокхаузен не реагировал; неужели это оказалось не его Лимбо?       — Доктор, — неизвестный голос из-за спины заставил Ларису немного отскочить вперед, задевая стоящий около кушетки столик с приборами, — Нам срочно нужна помощь. Еще пятеро поступили с чумой. Куда нам их?       — Вот туда, — акцент Штокхаузена оказался на удивление гораздо более естественным, настоящим, чем Лариса его помнила, — И смотрите, не разорвите бубон! — он поднял глаза, чтобы получше рассмотреть больных, и встретился взглядом с Ларисой.       Удивленно выронив из рук бинт, Штокхаузен замер на месте. Они смотрели друг на друга еще какое-то время, Штокхаузен, потому что не мог произнести и слова, а Лариса, потому что не особенно хотела. Однако через полминуты, когда пулеметная очередь просвистела уж слишком близко от них, он будто бы вырвался из раздумий и вновь обратил свое внимание на больного перед ним, напрочь забывая про Ларису.       — Шток, посмотри на меня! Ты же меня помнишь! — она знала про «забывчивый» эффект Лимбо, а потому старалась помочь Штокхаузену насколько могла, — Лариса Филатова. Мы с тобой и Петровым работали вместе. Предприятие тридцать восемь двадцать шесть. Вспоминай!       Когда он не среагировал, Лариса схватила его за ворот халата и встряхнула, так, что только недавно накалившаяся от источника огня арматура дрогнула и чуть не прошлась по ноге Штокхаузена. Он вновь поднял глаза, на этот раз более осознанно, и отложил арматуру подальше, параллельно будто бы о чем-то глубоко задумавшись.       — Петровым? — а, ну конечно, именно его имя было обязано вернуть воспоминания, чье же еще, — Где я? Что происходит? — акцент с реалистичного сместился на наигранный, — Лариса? О боже, что случилось? Где это я?       — В Лимбо, придурок, ты же знаешь.       — Я? Но как… — похоже, к нему вернулись воспоминания последних минут жизни; момент не из приятных, судя по его округлившимся глазам, выступившему поту и трясущимся руками, — Так значит, я… Умер? И Витя тоже? И ты… — он делал большие паузы, пытался понять и осознать все произошедшее, ведущийся на их фоне бой совсем не помогал ситуации, — Тебя тоже Нечаев? — Лариса кивнула, и взгляд Штокхаузена похолодел, — Не надо было Сеченову его восстанавливать. Сделал бы из него робота, как Блесну, и дело с концом, — пытаясь подавить бушующие эмоции, Штокхаузен вышел из-под палатки и направился в сторону; Лариса поспешила последовать за ним.       — Ты, кстати, тут никаких пролетающих капель не замечал? — невпопад спросила Лариса, откладывая наконец оружие в сторону, и Штокхаузен посмотрел на нее так странно, будто бы видел впервые.       — Капель? Какие капли, Лариса? Мы мертвые! Все, ради чего я работал, как проклятый, ради чего скрывался, притворялся, вылизывал все мягкие и не очень места Сеченова, забрал у меня Нечаев! Витю, и того забрал. Только ты у меня осталась, — столько эмоций за полминуты Штокхаузен не демонстрировал при Ларисе никогда, всегда строгий и закрытый, подозрительный и подозревающий, теперь выглядел скорее, как простой опустошенный человечек, — И выбраться отсюда нам с тобой тоже не удастся. Тел у нас больше нет.       Раньше об этом Лариса как-то не задумывалась, а если и задумывалась, то не так. Теперь что, они вынуждены бесконечно существовать здесь, в Лимбо, в перемешанных воспоминаниях и малюсеньких выдуманных мирах? Сколько Штокхаузен уже провел времени в этом окопе, с зараженными чумой людьми? Дни, недели, месяцы? Сидя или стоя в своей темноте, она потеряла ход времени, но ей, как оказалось, еще повезло — если вокруг тебя ничего нет, ты ни о чем не думаешь, потому что думать-то не о чем.       — Ну все. Не надо так. Я же к тебе как-то пришла. Значит, мы все-таки можем проникать в чужие Лимбо. Может, мы сможем найти Виктора? Или, хотя бы, что-нибудь менее мрачное, чем это, — она подняла взгляд вверх, к серому небу, в котором без устали летали самолеты и свистели сбрасываемые на обожженную землю разрывные снаряды.       Плечи Штокхаузена вздрогнули, а сам он пугливо посмотрел в сторону, на длинными пластами лежащих солдат. Они стонали от боли, пытались расчесать жгущие изнутри кожу бубоны, и их быстро останавливали караулящие над ними сослуживцы, а те, у кого оторвать бубон получалось, корчились в агонии от еще быстрее распространявшейся по их телу заразы. В настоящем прошлом Штокхаузен провел в этом рассаднике, по его редким рассказам, не меньше двух месяцев.       — Я не могу уйти. Я не могу их всех бросить, — его глаза подернула полупрозрачная дымка, — Если я их брошу, меня и тут посчитают предателем. И куда мне снова бежать, скажи, Лара? Еще на одну личность меня не хватит. Голденцвайг, Штокхаузен, а дальше кто…       Он снова начинал забывать, возвращаться в ритм, заданный Лимбо. Его тянул на дно водоворот, которому предало форму его собственное сознание, он оставлял сам себя запертым в том моменте, который считал самым важным в своей жизни. Неужели Штокхаузен придавал такое большое значение войне, окопу среди ничейной земли, полевому госпиталю с зараженными чумой? Нет. Он придавал значение тому, что следовало после: признание Сеченова, получение должности, высокий статус. Он гордился не грязью, а то, что он из нее впоследствии слепил.       — Миша, хватит, нам надо идти дальше. Мы не можем здесь оставаться! Надо найти хоть что-то, кого-то еще. Может, мы сможем… — а что они смогут?       Штокхаузен уже совсем на нее не реагировал, только проверил пульс лежащего на спине рядового и что-то записал на немецком в маленькую книжечку, все это время лежавшую во внутреннем кармане его больничного халата. Вновь встроился в окружение, растворился среди него, среди серо-коричневой обстановки, бесконечной грязи и воя то снарядов, то солдат.       Двигаться дальше показалось теперь Ларисе бессмысленным занятием. Даже если она смогла бы пробраться в следующее Лимбо, что бы ей это дало? Еще одно безразличие, еще одну потерю, все равно выбраться за пределы невозможно — ей некуда и не во что больше возвращаться, как и говорил до этого Штокхаузен. Воспоминания вновь нахлынули неожиданной волной, и она не стала им сопротивляться.       — Ну он тебя и отметелил, — Лариса пыталась стереть кровь с лица Штокхаузена проспиртованной ваткой, — Слушай. Я правда не думала, что он так взорвется. Я, конечно, предполагала, что он обидится, может поругаетесь, но я как-то не задумывалась о… Вот этом.       — Я верю тебе, — Штокхаузен немного похрипывал, шептал, не в силах говорить в полный голос, — И не могу винить его за это. Мне вообще кажется, что он меня и не любил никогда. Не так, как я его. Разные виды, подклассы любви, которые вместе неспособны дать плоды. Но при этом… Не могу просто взять и уйти. Привычка, наверное.       — Любовь у всех одна. Ты сам это должен знать, ты же биолог, — Лариса указал ему снять рубашку, чтобы добраться до ссадин на груди и животе, — Запускаются одни и те же процессы. Единственное различие — катализатор этих самых процессов. У кого-то подарки и прогулки, у кого-то укусы и удушения. А у кого-то вообще ничего. Знаешь, иногда так забавно смотреть, как Сеченов пытается делать Харитону Родионовичу комплименты, приглашать на красивые ужины, а тот смотрит на него, как баран на новые ворота. Вот, у него нету катализатора.       — И что, мы никогда не сможем полюбить кого-то с другим катализатором? — Штокхаузен скептически наблюдал, как Лариса обматывала его грудь бинтом и плотно сдавливала ребра.       — Можем. Но только для этого придется либо идти на компромиссы, либо переступать через себя. Вы с Витей выбрали… Ну, свой путь. Оригинальный, я бы сказала.       Михаэль молчал. Долго, протяжно, даже когда Лариса закончила с перевязкой не сдвинулся с места. Все сидел и думал о чем-то своем, а может и не о своем, а о любви. Виктор называл любовь бессмысленной тратой человеческого ресурса, но всегда желал видеть ее в глазах других. Михаэль видел любовь в других глазах, но каждый раз страшился последствий, а потому отталкивал. Ларисе же просто хотелось хоть кого-то в этом мире полюбить, хотя бы на одну секунду.       — Как думаешь, — голос Михаэля без акцента эхом разнесся по комнате, — Подошли бы друг другу наши с тобой катализаторы?       Из раздумий Ларису вырвал залп ракет земля-воздух, и она вдруг вспомнила, что до сих пор находилась в Лимбо Штокхаузена. Мимо нее пробежала взволнованная группа солдат, и Ларису вдруг взбудоражило наитие последовать за ними, помочь всем, чем только могла. Сделав несколько шагов вперед, она вдруг одернула себя и вернулась на место. Неужели она тоже способна подпадать под влияние Лимбо? Тогда на раздумья совсем не оставалось времени — Штокхаузена она все равно не сможет переубедить, да и надолго задержать его внимание не получится, он вернется в свой запрограммированный сценарий, как только Лариса отпустит его хоть на секунду.       Оставалось только одно — найти каплю и следовать за ней дальше, куда бы та ни привела.       Капля появилась только некоторое время спустя, когда бесконечные взрывы, пулеметные очереди и крики солдат становились совсем уж невыносимыми. Все это время Штокхаузен повторял заученный ряд действий: принять больного, освободить от одежды, прижечь бубоны, перемотать бинтом, приказать отнести к остальным. И так до бесконечности, раз за разом, без остановки или передышки. Капля пролетела через немецкий самолет и растворилась за горизонтом, но Лариса все же успела понять основное направление движения — дальнейший ее путь лежал через недорытый окоп, вынуждавший подняться вверх, над бруствером, и пробежать под открытым огнем пулеметов. Могли ли пули ей навредить? Лариса проверять наверняка не очень-то хотела, но похоже, что придется.       Схватив ближайшую каску и нацепив ее на голову, Лариса уверенно направилась к концу окопа. Взглянув в самый последний раз на Штокхаузена, этого хилого мужичка с узкими плечами и кучерявыми волосами, полевого медика, покрытого грязью, кровью и потом, она развернулась и как можно быстрее помчалась к горизонту, на сторону противника. Почему-то Ларисе хотелось верить, что Штокхаузен смотрел ей вслед.       Ей раньше никогда не приходилось бегать под орущими взрывами гранат и свистом пуль, да и отец ее не любил особенно о подобном рассказывать, а потому представления о реальной войне она имела маленькое. Благо вокруг нее разворачивалась не настоящая война, но болезненно сшитая из воспоминаний копия, а потому чем дальше Лариса отдалялась от Штокхаузена, тем меньше ее окружало событий. Звуки исчезали, земля уплотнялась и растворялась — Лариса будто бы заходила за кулисы театрального выступления, где только начинали готовить новые декорации для следующего акта.       Неожиданно она провалилась в темное ничего. Это ничего отличалась от ее ничего: более широкое, всеобъемлющее, как заготовка для последующего проекта, пластилин для лепки. Посередине ничего стоял знакомый Ларисе силуэт — Харитон Родионович Захаров, нервно что-то записывающий мелом на школьную доску. Доска просто висела, прикрепленная к ничему, немного продавливалась от сильных нажатий, заполнялась белыми формулами и вычислениями. Захаров был превосходным физиком, и писал формулы он тоже на своем языке физики, а потому Лариса едва ли могла что-то среди них понять.       — А, товарищ Филатова. Я все думаю, кто это заглянул к нашей правой руке и чуть не вырвал его из столь чудесного воспоминания. А это оказались вы. Признаюсь, удивлен.       Захаров отложил мел и развернулся лицом к Ларисе. Она увидела его ровно таким, каким и помнила в самый последний раз — лысый, немного худощавый в лице, старый и разбитый пренебрежением к собственному телу. Конечно, Лариса ожидала увидеть его здесь, все-таки его убил полимер, и в этот самый момент Захаров стал частью Лимбо, но на фоне Штокхаузена удивительно было видеть его осознанным. Поэтому, она просто промолчала, наблюдая, как доска передвинулась на задний план, а вместо нее появилась небольшая стойка, на которой удобно расположилась белая кошка без мордочки.       — Интересно было бы изучить такой феномен. Вы ведь не получали особых полномочий. По крайней мере, я об этом не знаю. А я знаю здесь обо всем, — Захаров поправил очки, сползшие на нос, и погладил кошку, — Интересно, но слишком опасно.       От холодного голоса бывшего наставника Ларисы по ее телу пробежала дрожь, и она неожиданно поняла, что ей пора было уносить ноги. Куда-нибудь, хоть бы в Лимбо Штокхаузена, хоть бы в любое другое, главное не находиться тут, где бы это тут ни было. Захаров не двигался, но Лариса чувствовала приближение чего-то незримого, ускользающего и в то же время грядущего. Обычно, чтобы справиться со всеми невзгодами Лимбо, Лариса возвращалась в воспоминания, и на этот раз она решила не делать исключения. Закрыв глаза, Лариса погрузила руки в окружавшее ее ничего, нырнула в него с головой и схватилась за первое, что попалось. На удивление, это оказалось совсем не ее воспоминание.       Над «Челомеем» нависала глубокая ночь, когда Харитон, сидя в его и Димином общем небольшом кабинете, что-то упорно выискивал в «Груше». Работы оставалось полно, полимер все никак не хотел нормально взаимодействовать с алюминиевым и цинковым оборудованием, однако пока что он ничего с этим поделать не мог. Часть работы по интеграции полимера лежала на Диме, на этом лентяе, любящем выступать на публику.       Дима как можно чаще старался присутствовать на советах депутатов, уговаривать своих политических оппонентов и блистать за разговорной стойкой. Все-таки работу министром никто для него не отменял, а это означало еще больше встреч и еще больше разъездов. Но сегодня Дима не покидал пределов Москвы, только заехал на официальное мероприятие в честь открытия нового комплекса «Менделеев» и уже спешил обратно в их офис. Штокхаузен, лицемерный фриц, еще вчера уехал в «Вавилов», Лариса, талантливая, но абсолютно бездумная барышня, уже третьи сутки не выходила из Академии Последствий, скорее всего тоже следила за происходящим в «Вавилове», а потому Харитон остался в главном офисе один. Ненадолго, конечно.       — Ты играешь в опасную игру, Филатова. Не лезь, куда не следует, — но на голос Захарова она больше реагировать не станет, уж слишком привыкла идти наперекор.       Харитон устал ждать просто так, а потому быстро вернулся к техническому заданию для «Павлова» о доработке лечебного эффекта полимера, записанном на соседствующем с «Грушей» терминале. Харитон смотрел на зеленый свет экрана, и его глаза понемногу начинали болеть от окружавшей его темноты и резкого света в лицо. За этим делом он даже почти что упустил момент, когда Дима поднялся в офис, с тихим скрипом открыл дверь и присел на мягкий красный диванчик, стоявший около дальней от стола стены. Немного выпив на мероприятии, он расслабленно наблюдал за Харитоном — их взгляды встретились, и после этого Дима стянул с шеи галстук, расстегивая две верхние пуговицы идеально выглаженной накрахмаленной рубашки. Наверное, ему стало просто слишком жарко от выпитого, и он решил немного остудиться. Что же, бывает.       — Знаешь, иногда мне кажется, что ты просто не умеешь уставать. Или отдыхать. Одно из двух, — голос Димы спокойный и ровный, но Харитон смог уловить легкую небрежность, несвойственную ему трезвому — выпил он в этот раз больше обычного.       Когда Дима возвращался в офис пьяным, он совершал ряд абсолютно странных действий: сначала устанавливал зрительный контакт, потом очень медленно снимал рубашку и также медленно одевал более удобную кофту, а затем подсаживался так близко, что становилось невозможно печатать, лез под руку, и заглядывал в глаза, будто бы пытался найти в них ложь. Всеми своими действиями мешал нормально работать. Точно также он сделал и сейчас, только рубашку решил не менять.       Пересел на соседний от Харитона стул Дима медленно, его ноги то и дело путались, и затуманенное алкоголем сознание не спешило помогать. Правую руку Харитона, активно щелкавшую по клавишам, Дима обнял, а голову устроил на плече. Снова он пытался помешать Харитону, наверное, хотел, чтобы тот пошел наконец спать, отдохнул, и на следующий день вернулся к работе полный сил. Странный он выбрал способ, но Харитон решил его не переубеждать.       — Ты, наверное, уже устал. Я могу отвезти тебя домой, если хочешь, — его голос прозвучал неожиданно близко, около уха, и это нелогичное и непонятное действие Харитон проигнорировать уже не смог.       Резко встав с места и сделав несколько шагов в сторону, Харитон со злостью наблюдал, как Дима, не удержавшись руками о столешницу, упал на соседний опустевший стул. Теперь его глаза выражали непонимание, растерянность и разочарование, хотя Харитон не совершал каких-то особенно непоследовательных действий. Дима сам пристал, как пиявка, мешал работать, постоянно лез куда не надо, а теперь обиделся непонять на что. Вел себя как ребенок, хоть и заслуженный академик с огромным стажем.       — Что не так-то? Мы с тобой живем вместе уже несколько лет. Вместе готовим, смотрим телевизор. Мы иногда даже спим в одной кровати! — Дима звучал злобно, раздраженно, и Харитон не мог понять, почему; все, о чем говорил ему Дима, звучало как обычное дружеское сожительство, обычная взаимопомощь, обычные взаимоотношения, — Но ты до сих пор ни разу не сделал шаг вперед. Сколько бы я ни пытался сблизиться, ты только смотрел на меня, как на предателя, и убегал. Так скажи мне хотя бы сейчас. Что между нами происходит? — вкрадчиво, резко, как тесаком по кости.       Это все алкоголь. Алкоголь, и еще бог весть знает что. Мало ли, что они там на официальных мероприятиях принимали. Дима же не мог всерьез подразумевать, что их могло связывать нечто большее, чем дружба, только потому, что они вместе жили? Но он смотрел на Харитона именно так. Так, будто бы ему разбили сердце.       — Хватит!       Хриплый голос Захарова разнесся по пустому пространству словно раскат грома. Он окончательно разозлился, и Лариса почувствовала это вибрацией изнутри, из своего опустошенного тела. Кошка спрыгнула со стойки и сбежала в пустоту, и Лариса хотела бы за ней последовать, но не смогла. Как только воспоминание окончательно растворилось из ее рук, несуществующий вокруг нее мир завертелся, исказился по горизонтали, а затем разорвался, словно натянутая ткань, словно тончайший слой кожи. В несуществующих ногах и руках начало ломать, а голова разбухала от прилившей несуществующей крови.       Воспоминания, ее, Штокхаузена, Плутония, Блесны, Захарова, чьи-то другие, пролетали мимо нее, сквозь и наискось, и она переносила через себя все возникающие в них чувства. Смех, грусть, разочарование, страсть, потерю. Мириады сцен и мгновений проносились рядом, и все, что Ларисе хотелось, так это остановить происходящее, поставить на паузу. Голова гудела, глаза напрягались от визуальной стимуляции, хотелось рвать на своем скальпе волосы. Вот Плутоний держит отрезанную голову Виктора, вот Штокхаузен стоит в немецком паспортном столе, вот Блесна смотрит на последние утекающие секунды до взрыва бомбы, вот Захаров видит перед собой чан с красным полимером… Воспоминание за воспоминанием, она не знала ничего и не понимала контекста к половине из них. Боже, только бы оно прекратилось!       А затем она резко вернулась в свое ничто. Одна. Без эмоций, и без воспоминаний — своих и чужих. Пустая.       Лариса Филатова знала, или, по крайней мере, предполагала, что после смерти попадет в Лимбо — «Мысль» на голове не позволяла о таком просто взять и забыть.