Смотреть, но не трогать

Первый раз это случается, когда Чарльз ещё жив. До Смерти — рукой подать. Отсыревший чердак тянет из Чарльза остатки сил, истощая тело до немыслимых значений. С третьего по шестой день Чарльз теряет в весе столько, что Эдвин может обхватить его запястье большим пальцем и мизинцем. Мог бы, если бы только мог позволить (к) себе прикосновения. Эдвин их не терпит и не позволяет — ни себе, ни уж тем более Чарльзу. С Чарльзом они знакомы три дня, пять часов, семнадцать минут и некоторое количество секунд, которые Эдвин уже не считает. Эдвин уже три дня, пять часов, семнадцать минут и некоторое количество секунд знает, что скоро Чарльз погибнет. Рано или немного позже (но никак не поздно). Эдвин уже три дня, пять часов, восемнадцать (уже) минут и некоторое количество секунд считается пропавшей без вести душой. Они не то чтобы дружат, но Чарльз становится первым, кого Эдвин встречает, и это… накладывает некоторый отпечаток. Может быть, обязательства. Эдвин смотрит на то, как кожа прилипает к костям, с плохо скрываемым сочувствием, пока по улыбке Чарльза можно пересчитать его зубы. Впалость щёк и глаз не лишает его южного шарма. Эдвин видит в Чарльзе отражение себя — юность, загубленная детской злостью. Чарльз в Эдвине видит редкую душу, способную к состраданию, так похожую на его собственную. Чарльз далеко не сразу верит, что Эдвин — призрак; Эдвин, по-живому кусая щёку изнутри, замалчивает то единственное условие, при котором Чарльз мог бы его увидеть. После того, как Эдвин демонстративно проскальзывает сквозь дверь, Чарльз от неверия хочет его коснуться и проверить плотность его предплечий самостоятельно. Почему-то Чарльз заранее уверен, что спрашивать разрешения бесполезно, Эдвин не позволит; и если он не позволит, стало быть, и без позволения этого прикосновения Эдвин будет избегать. Тут уж непонятно, почему именно, но у Чарльза не особо много времени на раздумья — он протягивает руку и пытается ухватиться за Эдвина. Тщетно. Эдвин уворачивается с прытью лисицы, махнувшей хвостом перед носом охотничьего пса. Он уворачивается так, словно только этого и ждёт — этого маленького предательства, акта несанкционированного интереса, совершенно стереотипного, такого банального поведения. Эдвин щурится в ответ на попытку поймать его за рукав пальто. Если бы Чарльз был щенком, он бы прижал уши к голове, пристыженный одним только этим взглядом. Эдвин объясняет, что это бессмысленно, что они всё равно ничего не почувствуют, но что-то подсказывает Чарльзу: дело тут нечисто. И всё же он усваивает: смотреть, но не трогать. Второй раз проходит немного лучше. Чарльз умирает так, как можно пожелать любому — во сне. Прочие же обстоятельства в качестве пожеланий не рекомендуются, только если вы не желаете кому-то долгой, мучительной смерти в холоде и болезни. Чарльз умирает, но замечает не сразу: встаёт, прогуливается по скрипучим половицам (впервые они не отвечают ему стоном), оборачивается… Эдвин едва успевает поймать его за самые кончики пальцев. Как только осознание реальности поражает Чарльза до глубины души, он падает сквозь половицы. Эдвин бросает в сторону журнал и успевает поймать Чарльза. Тот повисает, уцепившись за кончики пальцев как за крючки, и болтает ногами где-то на другом этаже. — Это не смешно, Чарльз Роуленд. — А по-моему, очень смешно. Улыбка трогает уголки губ Эдвина, и он подтягивает Чарльза выше, возвращает его примерно на один уровень с собой. Благо, лёгкий. Они очень долго не могут разомкнуть это прикосновение. Для Эдвина это пытка: грызутся насмерть желание помочь Чарльзу и удушающий страх перед чужими руками. Слишком свежи воспоминания об Аде. Для Чарльза это интересно, потому что до желаемого он всё же дорывается — и поздно. Он ничего не чувствует, как и предрекал Эдвин. Даже узора чужого отпечатка под пальцами, хотя Чарльз хорошо видит, в какой рисунок собираются линии на ладони Эдвина. Если напрячься, можно вспомнить — благо, не так уж давно это было — как ощущаются тёплые руки. Чарльз почему-то уверен, что у Эдвина руки должны, просто обязаны быть тёплыми, потому что живым (полумёртвым) Чарльз ощущал именно тепло. От лампы, должно быть, но ему нравилось думать — от Эдвина. Эдвин убеждал себя, что от лампы — но охотнее верил, что костюм его ещё не успел выветрится от Адского жара. — Если я захочу, я могу провиснуть между двумя этажами? — Для начала попробуй захотеть стоять на ногах без моей помощи. Чарльз не понимает всех правил. Новое тело (не)ощущается странно, хотя у него была почти неделя, чтобы подготовиться к посмертию. Впрочем, он не знал. Эдвин объясняет раз за разом — каждый раз Чарльз кивает, проходит сквозь дверь, и Эдвин находит его в лучшем случае этажом ниже. Каждый раз, когда Эдвин деликатно ловит его за кончики пальцев — ни больше, ни меньше, чётко по весам отмеренное количество вынужденных прикосновений — Чарльз разочаровывается, что ничего не ощущается, точно в следующий раз-то должно быть что-то. Не может быть посмертие таким скудным. Третий раз случается намного, намного позже. Они путешествуют уже какое-то время. Трудно найти себе постоянное место обитания, да и стоит ли? Чарльз считает, что некоторое гнездо им свить всё же нужно. Эдвин в ответ обычно неопределённо ведёт плечом, ни соглашаясь, ни отказываясь напрямую: прибивать себя к одной точке — всё равно что вешать указатель для Смерти, мол, закуска тут. Эдвин передумает, когда потом и кровью (метафорическими) добудет пятитомник “Заклинаний”, а Чарльз потеряет первые две книги в сумке, ещё не приловчившись к карманному пространству. Они найдут их спустя пятнадцать лет, но все эти пятнадцать лет Эдвин будет припоминать Чарльзу две утраченные книги. Но это — нескоро. Сейчас они закрывают третье дело. За третьей душой приходит Смерть, и Чарльз чувствует себя на своём месте впервые, кажется, за целую вечность. В их работе Чарльзу больше всего нравится это ощущение удовлетворённости от выполненного долга. Ему нравится защищать — Эдвина и прочих невинных. Эдвин берёт на себя часть с расследованиями — этим он практически болеет. Его пытливый, беспокойный ум постоянно требует загадки, словно интриги чужой смерти позволяют ему почувствовать себя немного живым, и в этом нет ничего страшного или подозрительного. Чарльз не лезет в душу Эдвину, но на третьем закрытом деле ожидающе протягивает ему пятерню. Настолько сконфуженным Эдвина Чарльз, кажется, прежде не видел. — Ты хочешь… Что, ответить на уроке? Зачем ты поднял руку? — В смысле? Мы справились, дай пять! — Пять… чего, позволь спросить? Могу дать тебе пять щелбанов. Да и ладонь следовало бы вытягивать иначе, раз уж просишь, но Эдвин молчит — потому что Чарльз за смешком не успевает удивиться. Они выясняют, что в эдвардианскую эпоху давать пять было как-то не принято, да и не было тогда такого жеста. Эдвин — хороший ученик и быстро соглашается попробовать. Это становится их вторым прикосновением, и Эдвин запоздало думает, что оно лишнее. Не стоит сокращать расстояние между ними. Не стоит подпускать Чарльза ещё ближе. После этого “дай пять” что-то меняется в их отношениях. Чарльз так и норовит притронуться, а Эдвин в какой-то момент перестаёт сопротивляться и принимает тактильность Чарльза как что-то должное. Чарльз собирает коллекцию, когда выясняет: трогать всё же можно, но осторожно. Он хлопает Эдвина по плечу, чтобы поддержать, когда тот стачивает зубы об загадку. Он опускает ладонь меж его острых лопаток, пока тот сосредоточенным коршуном нависает над столом. Он придерживает Эдвина за локоть, когда они неудачно ныряют в зеркало, и оправдывает это: это просто помощь. Чтобы не упасть. Он чувствует напряжение в пояснице Эдвина, когда ладонь между лопаток соскальзывает ниже (Чарльз замечает далеко не сразу, а вот Эдвин перестаёт заполнять карточку раскрытого дела). Между ними всё равно остаётся незримая черта, за которую они обоюдно не переступают. Они не чертят её вслух, не задевают взглядами, всегда смотря немного поверх. Чарльз это делает из (какого-никакого) уважения к личному пространству Эдвина — коллекция прикосновений пополняется редко, но исследовательский интерес заставляет его собирать разные экспонаты и разные реакции. Есть прикосновения, которые оба они практически не воспринимают. Есть те, которые Эдвин намеренно игнорирует. Есть те, которые заставляют его понервничать, и в таких случаях Чарльз как можно более ненавязчиво убирает руки. Эдвин считает себя гением маскировки, а Чарльз не пытается препарировать причины дискомфорта. Впервые они обнимаются в Порт Таунсенде. Впервые Эдвин чувствует смутное напоминание о том, каково это — быть живым. В руках Чарльза их тела вдруг обретают значение больше нуля — по крайней мере, так это случается с Эдвином. Он очень явно ощущает вес и давление, так явно, что может дать им цифровые значения. Локти Чарльза на своих плечах. Тяжесть его рук, под которыми он, чуть погодя, расслабляется и прижимается к Чарльзу в ответ. Щека к щеке — и спустя сотню лет загробья Эдвин ощущает у виска фантомное ощущение тепла. Кудри Чарльза щекочут ухо, и стоит невероятных усилий сдержаться, чтобы не потянуть одну кудряшку и не попытаться выпрямить её. Объятие сближает их не столько физически, сколько в другом смысле, которому Эдвин не может подобрать слова — но он готов поклясться, что он оживает, когда их сердца оказываются так близко друг ко другу, что могут запустить давно забытый ритм. Эдвин вздыхает — как самый настоящий, самый живой человек на земле. Он вздыхает, хотя в лёгких его вот уже как сотню лет не было азотно-кислородной смеси, да и зачем? Он вздыхает, а Чарльз совершенно этого не замечает, потому что, если бы он заметил, он бы не отпустил Эдвина. А он отпускает, он, окрылённый, куда-то спешит, оставляя Эдвина наедине с ожившим сердцем и тотальным непониманием: а что с этим чувством теперь делать? Эдвину кажется, что они обязательно разберутся. Просто позже.