Возьми моё лето

Цзян Чэн не любит море. Оно слишком бескрайнее, оттого – тревожное. Беспокойное. Солёное до боли. До ран в лёгких, когда пытаешься вдохнуть морской воздух в жару. Кажется, что он застывает, становится липким, прозрачным и хрустящим. Застревает в горле, царапает. Море – солёное. Поэтому Цзян Чэн любит реку. Она и пахнет сладковато-травянисто. Можно дышать вечность. Даже в самую безумную жару. Однако ночью все немного лучше. Прибрежный городок, где он остановился, казался воплощением летнего великолепия. Узкие улочки были вымощены старинной брусчаткой, а дома с красно-коричневыми крышами и разноцветными клумбами придают месту особый шарм. В воздухе витают ароматы свежескошенной травы и цветущих деревьев, смешиваясь с солоноватым запахом моря. Это странно, но тут цветет всё. Днём городок оживает: повсюду слышаться голоса туристов и местных жителей, смех детей и звуки музыки, которую исполняют музыканты, что играют на углу площади. Уличные торговцы предлагают всевозможные лакомства. Перед тем, как прийти к берегу, Цзян Чэн прогуливался мимо киосков, где можно было купить горячие баоцзы, пухлые паровые булочки с сочной свининой или ароматными солёными грибами. Продавцы улыбаются и зазывают попробовать золотистые и хрустящие пельмени, начинённые креветками и зелёным луком. А ещё запах жареные яйца с томатами и красным перцем смешивается с ароматом пряных луковичных блинов — цун юбин. А рядом, под большим платаном, пожилая женщина готовит прямо на улице сочные шашлыки из баранины, нанизанные на шпажки и обжариваемые на углях. И Цзян Чэн безошибочно угадывает чили. Что неудивительно – столько лет прожить с любителем острого Вэй Усянем. Цветы, растущие вдоль дороги, радуют глаз. Бугенвиллеи и герань, свисающие с балконов, настолько яркие, что невозможно отвести взор. Вечером же зажигаются лампочки, которые превращают городок в нечто сказочное. Цзян Чэн покидает его, держа в руках картонку, на которой горячая кукуруза, поджаренная на гриле. А ещё сладкий желтый перец и кабачки. После этого потом пальцы будут пахнуть маринадом и дымком, но Цзян Чэн не имеет ничего против. Он присаживается на поваленное бревно. Море шумит. Но сейчас не вызывает беспокойства. Звезды такие яркие, что хочется протянуть руку и забрать. Вот уж правда – южное небо такое сумасшедшее. Под ним и голова идет кругом. А звезды только смеются и всё прощают. Цзян Чэн не собирается сходить с ума. Ровно до того момента, как чьи-то руки опускаются на его плечи и сжимают. Сердце мгновенно замирает, как будто весь мир остановился в этот самый момент. Ему становится жарко — летний зной проникает под кожу, разливаясь по венам. Внутри разгорается пожар, вспыхивая с новой силой с каждым выдохом. Он чувствует, как горячее дыхание касается его шеи, вызывая мурашки по всему телу. Эмоции накатывают волной, смешиваясь между собой. Удивление, напряжение, ожидание и... желание. Это чувство заполняет каждую клеточку его тела, заставляя забыть обо всём вокруг. Все звуки и запахи ночи отступают на второй план, оставляя один на один с этими прикосновениями. Цзян Чэн медленно поворачивает голову, пытаясь увидеть того, кто осмелился вторгнуться в его мир. Взгляд встречается со взглядом, полными уверенности и спокойствия. Сейчас темно, но Цзян Чэн прекрасно знает, что там теплый янтарь. Хочется что-то сказать, но слова застревают в горле. Вместо этого он почему-то тянется ближе, следуя внутреннему порыву. Надо не забывать дышать. Но сейчас это чертовки сложно. Пальцы касаются его волос, губы – виска. — Я скучал, — выдох проносится по венам, и Цзян Чэн только может прикусить нижнюю губу. — Можно подумать, что я нет, — отвечает он. Тихий смех, от которого в груди вспыхивают теплые искры. Лань Сичэнь. Кто бы мог подумать, что он привезет в тот же лагерь, где Цзинь Лин, своего приемного сына Цзиньи. Кто бы мог подумать, что остановится в домике, что расположился напротив дома Цзян Чэна. И что все пойдет совсем не так, как можно было представить. Вспыхнет юношеская влюбленность, которая не давала дышать ночами много лет назад. Сичэнь медленно наклоняется, чтобы соприкоснуться губами с губами Цзян Чэна. Это не поспешный поцелуй, а нечто большее, пропитанное глубокими чувствами и долгожданной встречей. Их губы касаются едва заметно, словно боясь разрушить магию момента. Бережно обхватывает лицо Цзян Чэна руками, большие пальцы мягко скользят по его скулам, вызывая у него дрожь. Тепло губ Лань Сичэня словно распространяется по телу Цзян Чэна, проникая в каждую клеточку, оставляя за собой сладкое ощущение близости и понимания. Поцелуй становится глубже, настойчивее, но не теряет своей нежности. Это прикосновение – словно обещание: что бы ни случилось, я всегда буду рядом. Невысказанный диалог, который больше не требует слов. Дыхание смешивается, голова немного идет кругом. Цзян Чэну не хватает воздуха. Проклятая соль. — Ты так подкрался, — бормочет он, когда поцелуй разрывается. Почему-то вмиг спрятались все иглы и шипы, которыми он так ловко отгораживается от близости и чужих попыток проникнуть в его пространство. Сюда допускаются только избранные. Но Сичэнь мгновенно превратил все оборону в прах. Словно никогда и не было. И пусть сейчас смотреть ему в глаза не слишком удобно – снизу вверх, потому что он так и стоит за спиной, но отчего-то это ни капли не дискомфортно. — Напугал? — Нет, но… Сичэнь снова целует его – летним дождем, брызгами соли, солнечными лучами. Смываются все тревоги и сомнения, хотя какие тревоги на берегу моря? Цзян Чэн прижимается к Лань Сичэню ближе, ощущая, как его сердце бьется быстрее. Их языки переплетаются в каком-то тихом танце, где каждый знает, что нужно другому. Время останавливается, давая им возможность почувствовать друг друга полностью и без остатка. — Я думал о тебе каждый день, — шепчет Цзян Чэн, отстраняясь на мгновение. Вот и все. Признание сделано. Хотя раньше казалось, что это невозможно. Не так, чтобы сидеть на бревне и сжимать в руках картонку, с которой в любой момент соскользнет кукуруза и колечки кабачков. С ума сойти. — И я, — отвечает Лань Сичэнь, его голос тих и спокоен, как шелест листвы. Губы касаются волос. — Как хочешь, сегодня я тебя не отпущу. Его пальцы погружаются в шелковистые пряди, мягко массируются кожу. По телу Цзян Чэна будто проносится теплая молния, и он тихо вздыхает. Жмурится, как довольный кот. Правда, потом все же приходится подвинуться, чтобы Сичэнь сел рядом. Он смотрит на овощи с некоторым весельем. Цзян Чэн фыркает: — Хоть что-то скажешь – стукну. Бери. — Слушаю и повинуюсь. — Сичэнь! — Хуань. — Что? – Цзян Чэн хлопает глазами. Показалось? — Я хочу, чтобы ты называл меня Хуань. Внутри что-то взрывается, вспыхивает ярким фейерверком. На губах сама собой появляется улыбка, такая… по-дурацки счастливая. — Хорошо… Хуань. И на этот раз Цзян Чэн сам прижимается к его губам. Море плещет и тихо смеется.