портер и лимонная фанта

Ветер холодно дышит в затылок, путаясь в коротких прядях - от контраста с греющим еще десять минут назад солнцем кожа покрывается мурашками. Никита только глаза закрывает и старается заякориться на ощущениях и звуках - где-то в глубине парка галдят подростки, в воздухе пахнет сиренью и фруктовыми эйчкьюдишками, рука трётся об чужую шершавую джинсу, пока на его предплечье выводят символы острой шариковой ручкой. Никита открывает глаза и видит в свете жёлтого фонаря Юрину улыбку. Скашивает взгляд на собственную руку - рядом с цветной татуировкой стоит корявенький человечек из палочек и кружочков, прислонившийся к стенке нарисованного светильника. Никита не реагирует и не возмущается, только тычется виском в Юрино плечо, притирается к согретой кожей ткани рубашки. Смотрит, как у человечка появляется шапка кудрявых волос, нелепый пиджак и туфли. Закрывает глаза снова, вслушиваясь в Юрино тихое дыхание и поддаваясь порыву дышать с ним в такт. Когда Юра рядом, радиоволна обрывков мыслей и голосов в его голове покорно стихает, давая передохнуть от шума. В обычное время его кружит в вихре нерешённых проблем и внутренних противоречий, как на адской карусели - они превращаются в круговорот кадров и какофонию звуков, как видеоклип в руках неумелого и укуренного монтажера. Он не умеет думать об одной вещи сразу - у его мозга с рождения другие настройки - так что нити мыслей переплетаются в цветастую пряжу, где идеи путаются с сожалениями, а страхи о будущем - с давно забытыми переживаниями прошлого. Никитина система дает сбой, повисает синим экраном, а потом приходит Юра и одним объятием перезагружает перегревшийся системник. И пусть Никитину голову не перешьешь, не обновишь до нормальной версии - рядом с Юрой он чувствует себя почти нейротипичным. Никита запасается артиллерией заметок, календарей, напоминалок и будильников, часто пишет в дневнике, потому что в голове связать разбегающиеся мысли не удаётся. На бумаге ему проще - можно дать себе время, чтобы распутать все клубки если не до конца, то пока они не образуют логичную и законченную мысль. Если лишить его этого цветного набора, то он потеряется в пространстве и времени. Юра вытаскивает его в парк как раз тогда, когда в Никитином вечере слишком затягивается свободное окошко, и он начинает пожирать сам себя, как уроборос. В Юриной машине с открытыми окнами и с «Диктофоном» в плейлисте, под его эмоциональные рассказы о сварливой соседке, разбитых тарелках на кухне и рыбалке самокопанием заниматься уже не получается. Они сидят на скамейке уже минут двадцать - Юра дорисовывает Никитины татуировки найденной в рюкзаке шариковой ручкой, а Никита хочет стать губкой и впитать этот момент без остатка. Лечь ярко-синим поролоном на гладкий стол времени, каждую крупицу вбирая в поры - и шум цикад на деревьях, и лай псов где-то вдалеке, и тепло Юриной шеи у Никитиного кончика носа, и жёлтые точки-огоньки на обратной стороне век. Без разбора всё вбирать в себя, и хорошее, и не очень - главное, чтобы в отрезке текущей секунды. Юра посмеивается довольно, Никита приоткрывает глаз - у его татуировки уже целая композиция из сердечек, кривых ромашек, птиц-галочек и писюнов. - Пиздец какой, - устало выдыхает Никита. - У тебя детство в жопе играет? - Ну мило же, - говорит Юра. Притягивает Никитину руку к своему лицу и целует запястье. - А если не ототрётся? Юра слюнявит большой палец и с силой трёт одно из сердечек - оно не хочет поддаваться поначалу, но спустя пару секунд тускнеет. - Фу, - говорит Никита, даже не пытаясь отнять руку. - Сам ты фу. Никита поднимает лицо от Юриного плеча и рассматривает его, фокусируясь на мелких деталях - как свет фонаря бликует в стёклах очков, как между бровями собирается сосредоточенная морщинка, как маленький кулон на шее чуть дергается от движения и дыхания. Подцепляет кончиками пальцев налипшую на бровь пылинку. Иногда ему кажется, что он пуст - воспоминания и впечатления стираются под натиском новых, кинолента времени вертится слишком быстро, и он среди всего этого шума - как брошенная в море ореховая скорлупка, которую без смысла и цели несёт все дальше на дно, под косые чёлки волн. Ему чудится, что он тело без скелета, дом без фундамента - одно увлечение сменяет другое, гиперфиксация следует за гиперфиксацией, и новое занятие полностью вытесняет старое. Он, вроде бы, ассоциирует себя со всем понемногу, но никогда не доходит до степени, чтобы уверенно себя с чем-то идентифицировать. И от этого у него создается впечатление, что его наполнение подобно шкатулке с вырезками из цветных журналов - откроешь шкатулку, и сильный ветер разбросает вырезки, разнесёт их по округе. Юра не может его собрать, залатать, нарастить ему стержень - такие вещи вообще другому человеку не под силу - но Юра держит шкатулку бережливыми пальцами и прячет от ветра за пазухой. Иногда говорит, но чаще показывает, что Никитина нейроотличность и переменчивость не делает его бракованным, что в конце концов он - просто человек, которого принимают и любят, и поэтому Никита учится у Юры себя принимать тоже. Ветер крепчает, заглядывает без стыда под лёгкую худи, ворошит волосы на затылке. Юра закидывает руку Никите на плечо и протягивает ему один из наушников - из него слышится выкрученный почти на всю громкость "Любопытно" Диктофона. Пора домой, потому что Никите вставать в девять на работу, Юре - на пары, но хочется потянуть время ещё, найти предлог и причину остаться на этой скамейке подольше. Никитины пальцы, едва касаясь, отстукивают ритм песни на Юрином колене.