портер и лимонная фанта

В штате Калифорния балконов нет, как нет и серых девятиэтажек - сплошь одинаковые домики, причесанные газоны и узкие белые тротуары. До ближайшего Волмарта десять минут на машине, и пока Юра едет за очередным пакетом продуктов на неделю, он вспоминает, как они с Никитой бегали до соседней Линеллы по кишиневским дворам, ругаясь на летний ливень. Как кадры из забытого сна - прошло уже пару лет, но сердце все так же щемит и дышать становится тяжелее. Как во дворе на Буюканах, когда в одном из июлей город накрывает тепловой волной - перед глазами бежит рябь, в нос забивается густой горячий воздух. Взбежать по лестнице на четвёртый этаж из последних сил, забраться с ногами на Никитин новенький диван, который сам же помогал ему тащить в квартиру два месяца назад, и жадно вдыхать прохладу из кондиционера. Нынешняя жизнь хороша, как обложка глянцевого журнала - если бы девятнадцатилетний Юра, бьющийся над кодом в своей комнате в три утра под дешевый энергетик, смог бы увидеть его сейчас, то он был бы рад до безумия. Зарплата, конечно, не как у местного, но жить можно, и даже совсем ни в чем не нуждаться. Новые знакомые не устают обращать внимание на кажущийся им необычным акцент и спрашивать, откуда он, и когда слышат «Молдова» удивленно поднимают брови - для них это что-то вроде поселения из Забытых королевств, или места на карте столетней давности. Теоретически, звучит, как реальное место, но они о нем не слышали. Юра пьет пиво по пятницам с разрабами из своей команды, слушает рассуждения о грядущих выборах и американской политике, понимая через слово, учится улыбаться прохожим и здороваться с незнакомцами в кофейнях. Сан-Хосе кажется вполне уютным и камерным, напоминает об американских фильмах двухтысячных, но по ночам Юре снится Комсомольское озеро, желтый песок на берегу водохранилища и лицо человека, который остался за тысячи километров. Никита остается в его жизни редкими постами в инстаграме и поздравлениями с днем рождения - даже самая крепкая связь иногда теряется, не проходя проверку огромным расстоянием и совершенно полярными жизнями. Раз в несколько месяцев они созваниваются и играют вместе во что-то, подгадывая время между вереницей часовых поясов. Юра понимает, что жить прошлым - не самая разумная идея, но иногда не может удержаться от воспоминаний. Часть его все еще там, в маленькой пост-советской стране, откуда стараются сбежать в «более цивилизованную Европу». Часть его шестнадцатилетним мальчишкой сбивает пыльные кеды о крыши гаражей, разбивает костяшки в дворовых драках, жмурится на не знавшее пощады солнце и засыпает на чьих-то коленях на снятой для вписки квартире. К двадцати трем он немного остепенился, перестал хлестать крепкое пиво, как колу, устроился в престижную компанию и ходил в зал три раза в неделю. Но в Никитиной квартире он снова чувствовал себя подростком со сбитыми коленями, хоть с подросткового возраста минует лет восемь. Им и трех часов не хватало, чтобы наговориться - еще непривычно было не видеть его каждый день в школе и универе, а встречаться раз в неделю, поэтому накапливалось достаточно инфоповодов на обсудить. Иногда Юра смотрел на него и думал, что Никита знал о нем больше, чем родители, бывшие однокурсники и все его бывшие девушки вместе взятые - если бы Юра исчез завтра с лица земли бесследно, только Никите было бы под силу его реставрировать, таким, какой он был на самом деле. Вспомнить его стыдные истории, дурацкие привычки, нелепые признания по пьяни. Никита хранил его секреты, о которых Юра не признался бы никому другому, побоявшись показаться кому-то слабым, несуразным, ненормальным. Перед Никитой можно было не притворяться - он знал слишком много, и все равно был рядом. Только с рассказом о грядущем переезде в Штаты Юра тянул до последнего, опасаясь Никитиной реакции и мысли о неизбежности прощания, которая над ними повиснет, как грозовая туча. За пару недель до вылета, когда тянуть уже было некуда, Юра все выдал, как на духу - выслушал Никитины восторженные поздравления и подколы про «мажоров-айтишников из силиконовой долины». Но потухший взгляд и полушуточное на выдохе «бросаешь меня» Никите сдержать так и не удалось. Когда они прощались в аэропорту, у Никиты глаза были на мокром месте - он даже не стал привычно оправдываться, что это от аллергии. Сжал Юру в объятиях у стойки регистрации, игнорируя косые взгляды, и не отпускал до неприличного долго - Юра знал, чувствовал то же самое - он не только с другом сейчас прощался, но и с двенадцатью годами совместного прошлого. С шумными кишиневскими дворами, мелководной речкой, на которую они вместе бегали купаться с детства, с плациндами за двадцать леев из крошечного ларька у школы, с крепким пивом на гаражах под закат и разговоры о туманном будущем, которое наступило слишком быстро. Там так много было всего - за несколько минут и не вспомнишь - что осталось только в воспоминаниях и на фотках плохого качества с мыльниц и старых айфонов. Никита отпускает его, утирает глаза и толкает в сторону зоны досмотра, иначе они оба совсем расклеятся. И может странно двум взрослым мужикам реветь в обнимку посреди аэропорта, но когда отрываешь от себя большую часть заживо и без наркоза, тяжело оставаться с мордой кирпичом и делать вид, что ничего не чувствуешь. Может быть, однажды в Штатах он найдет кого-то похожего, кого-то, кто станет таким же близким - но пока Юре кажется, что даже попытка замены будет кощунством, а потенциальный кандидат на лучшего друга окажется всего лишь суррогатом, попыткой воссоздать того, кто остался так далеко. У Юры почти все время занимает работа, вечерами он успевает только пройтись по городу, иногда - заглянуть в бар с коллегами или сходить на свидание с кем-нибудь из тиндера. Он ищет людей, которые говорят по-русски или по-румынски - от обилия английского на работе и в быту у него едет крыша, хочется послушать языки, на которых вырос. Он окружен людьми, но чувствует себя одиноким, оторванным - набившее оскомину «одиночество в толпе», чтоб его. Отчаянно не хватает вещей, по которым он и не думал бы скучать, оставаясь на родине - он душу бы продал за то, чтобы послушать чью-нибудь ругань на румынском в тралике, или посидеть на Камсике в конце июня, когда на пляже яблоку негде упасть из-за уставших от жары кишиневцев. А еще лучше - сидеть на Никитиной кухне с кружкой зеленого чая, слушать, как его бомбит от очередной злободневной темы. Кивать, терять нить повествования (потому что иногда Никиту заносит и он говорит слишком подробно и долго) и не перебивать, не шутить про «душно, надо открыть форточку». Юра верит, что однажды острая стадия иммиграции пройдет, и все эти мысли о прошлом перейдут из статуса отчаянных в статус воздушных и приятных, о которых радостно поностальгировать раз-другой в месяц. Но пока что его мозг цепляется за них, как на крючки, и сердце болит от грусти по чему-то неуловимому и далекому. Он ложится спать на дорогой кровати из Вест Элма, и ему снится раскладной диван у бабушки на даче - свет из окна падает косыми пятнами на старые половицы, с кухни пахнет выпечкой, а Никита рядом больно пинается во сне коленками. Скоро пора просыпаться и идти на речку.