Захлебнуться в крови...

Стук колëс разлетался по округе, привлекая внимание солдат и обычных жителей Германии. Даже в посёлках на большинстве зданий красовались красные полотнища с белым кругом и чëрной свастикой внутри него. Для Рейха это было обычным делом, он считал это правильным. Все должны были настроены на борьбу против врага. Дурь, льющаяся ежедневно из радиоприемников, легко воспринималась большинством людей. Те же, кто понимал, что их пытаются надурить, сидели смирно и молчали, оставляя нацисткий механизм полностью рабочим. Рейху не составляло труда выходить перед многотысячной публикой на трибуну, чтобы выкрикивать слова, которые население слышит каждый божий день. Становилось посмурно... — А куда мы едем? — спросил офицер, глядя на своего господина. — Не могу припомнить этих мест. — В Кёнигсберг. Там есть лагерь "Зюд Банхов". Там и оставим отпрысков коммуниста. Я же планирую остаться в самом Кëнигсберге, чтобы быть в курсе событий на Восточном фронте, да и держать детей следует под контролем. Двое из них даже осмелились на меня броситься. — нацист усмехнулся. — но не тут то было. — взяв бутылку немецкого коньяка, Рейх налил себе и товарищу по стакану. — Предлагаю тост: за победу. — За нашу победу. — с улыбкой добавил офицер, чокаясь с фюрером. Глоток крепкого алкоголя обжигал горло Рейха, но тот уже привык к подобным застольям, которые, к слову, проходили часто. Это, собственно, вызвало привыкание к алкоголю, что было ему на руку. В отличие от остальных, кто присутствовал на мероприятиях, он оставался в трезвом уме и твердой памяти. Данное стало причиной народного доверия, так как никто не мог и подумать, что Рейх мог что-то сказать по пьяни. Кёнигсберг — город, ставший неофициальной крепостью. Так как город находился в сотне километров от границ с СССР, была необходимость укрепить его защиту. Уже на подъезде к городу были ясно видны стоящие танки, бронемашины, вооруженные солдаты, среди которых даже попадались и ССовцы. Насчёт последних Рейх переживал, потому что те стали его личной охраной. С началом войны у немца сумела развиться паранойя, которая стала причиной резкого роста количества солдат СС. Среди зелëных полей были видны окопы и блиндажи, за ними разместились минные поля и линия укреплений из ДОТов и ДЗОТов, которые выглядели устрашающе для противника. На военных аэропортах ещё находились самолëты, а некоторые из них по кругу парили в воздухе. Однако несмотря на всë это жители города спокойно прогуливались по улицам, которые патрулировало гестапо. Всë верили, что город взять невозможно, да и эта линия укреплений построена ни к чему. Рейх, честно говоря переживал, находясь с детьми Союза. Сухопутные войска лишь начали наступление, когда их командующий находился в ста километрах от них. Поезд, грузовик и десяток солдат — вот вся охрана Рейха. Он как свободолюбивая личность, любил спокойную и размеренную жизнь, всегда намекал на то, что количество личной охраны могло быть больше желаемого. Но Рейх прекрасно понимал, что ему, высокопоставленному лицу, опасно ходить по улице одному. — Надо же... — нацист усмехнулся, когда увидел вспаханое поле прямо за линией укреплений. — Все-таки у всего должны быть рамки... Вскоре поезд въехал в один из самых крупных и живописных городов страны. Несмотря на нацистскую пропаганду он не утерян своей былой красоты, которая ассоциируется с имперским величием и музыкой Рихарда Вагнера. Кроме танков и авиации город охранял флот около порта в Балтийском море. Паровоз начал сбавлять ход, приближаясь к центральному вокзалу, на котором фюрера уже ждали солдаты. Визг колёс, и поезд остановился. Выйдя из поезда, Рейх почувствовал, как ему на голову падали капли дождя, но к нему никто подбегал, чтобы дать зонт. Это был один из приказов нациста, чтобы он не казался жалким. Поприветствовав всех присутствующих известным способом, Рейх подошел и пожал руку командующему войсками Восточно-Прусского военного округа. — Мой фюрер, Кёнигсберг рад приветствовать Вас. — молвил полноватый мужчина старого поколения. Повернувшись направо, Рейх увидел трёх ССовцев, стоящих в одной шеренге. Тот, который стоял по центру, держал военное знамя Германии. Рейх присел перед ним на одно колено и, взяв и притянуть уголок шëлковой ткани, поцеловал его. Встав, он кивнул солдатам и вернулся к командующему округом. — Как обстановка в городе? — спросил Третий, холодно смотря на мужчину. — Всë отлично, население уверено в нашей победе, как и я. Кстати, как надолго Вы к нам прибыли? — Я буду находиться здесь, пока вижу это необходимым. — бесцеремонно ответил нацист, глянув на свои мокрые сапоги. Глянув в сторону он увидел, как из вагона выводили детей Союза. У всех них уже были связаны руки, а на ногах не было обуви. Защищая сестричку, Казахстан тащил испуганную Беларусь на себе, чтобы та не ступала на холодный и мокрый бетон. — Можете везти их в лагерь. — сказал Рейх отвернувшись. Немец чувствовал, как кто-то из детей взглядом сверлил в нëм дыру, но он никак на это не реагировал, будто не замечая. Всë продолжалось до того момента, пока красных не затолкали в грузовик и увезли прочь. — Куда это их? — В "Зюд Банхоф". Там им и место. — грубо ответил нацист, готовясь уезжать в свой здешний дом. Усилившийся дождь никак не смутил Рейха, чья серая форма почернела от множества капель. Сев в чëрный бронированный мерседес, он тоже покинул здание вокзала. Проезжая по главной улице, Третий открыл окно автомобиля и в ответ махал радостным гражданам, кричавшим: "Фюрер с нами! За ним наше спасение! Господь с нами!" Только вот это выглядело уже совсем наигранно, не по-настоящему. За время своего относительно краткого правления Рейх успел устать от постоянной публичности. Он перестал видеть настоящих людей в этих, как казалось, светлых лицах. "Здесь столько лжи..." — думал про себя немец, держа на лице улыбку, в которой не было искренности. Жёлтый свет фар падал на мокрый асфальт, освещая дорогу: тучи стали совсем густыми, а дождь всë не прекращал идти. Машина остановилась у одиноко стоящего дома. Это был белый трëхэтажный особняк, два нижних этажа которого были основными, а третий представлял собой широкую башню с железной крышей и голым шпилем. Чтобы войти в жилище, нужно было пройти через искуственный парк с идеально постриженными кустами, прямыми цветочными аллеями, статуями и фонтанами. Место для постройки дома было выбрано не случайно: на этом месте когда-то располагалась одна из резиденций прусских королей, к которым Рейх питал искреннее уважение. Судя по темным окнам особняка, в нëм было тихо, но не пусто. Рейх вылез из машины и, подойдя к воротам, нажал на кнопку вызова. Среди грома и шума дождя было трудно что-либо услышать, но меньше, чем через минуту, ему позволили пройти. Немца встретила его главная помощница в доме: Шарлотта. — Рада видеть Вас в полном здравии, мой фюрер. Это была блондинистая девушка с тёмными глазами и стройной фигурой. Еë губы были выделены ярко-красной помадой. Шарлотта была одета в серый классический костюм с пинстрайпом. Вьющиеся длинные волосы были собраны в хвост. — Спасибо, Шарлотта. Зайдя на территорию дома, Рейх услышал, как машина начала уезжать, и пошел с девушкой дальше во выложенной дорожке. Медленно шагая, немец недоверчиво осматривал растения, пытаясь обнаружить какой-то изъян. — Вижу, за домом ухаживали. — Да, садовник находился здесь на протяжении всего Вашего отсутствия. — Что ж, передайте ему, что он заслужил отпуск. — Рейх подошел к идеально высаженным тюльпанам, которые ещё не распустились. Все бутоны цветов смотрели ровно вверх, стебли цветов были идеально прямыми. "Будто искусственные..." — мужчина потрогал один из тюльпанов и убедился, что это не так. С непогодой место выглядело по-особенному мрачно. — Ладно, можно идти в дом. Рейха никак не смущало то, что он уже промок до нитки и из его формы можно было бы выжать ведро воды. Пока он шëл спереди, Шарлотта молча ругалась, смотря на свои волосы. Поднявшись на крыльцо, нацист пропустил девушку вперед, после чего зашёл за ней. Закрыв за собой дверь, он повернулся к ней спиной и молча стоял. Его тяжелый взгляд опустился на того, кто всë это время ждал его. Мальчик в жëлтом свитере и черных брюках поправил свои круглые очки, продолжая смотреть на мужчину. — Папа?... — послышалось из уст ребëнка. Рейх наклонился к мальчишке и поцеловал того в лоб, после чего снял мокрую фуражку. — Да, это я. Вокруг было очень тихо. Шарлотта будто бы испарилась, оставив отца с сыном наедине. Германия, парень двенадцати лет с карими глазами и тёмными волосами, смотрел на своего отца, сдерживая слëзы. — Я тоже скучал. — сказал нацист, улыбнувшись и догодаясь, что хотел сказать его сын. — Тебя никто не обижал? Мальчик помотал головой. Он был очень скромным. Рейх, конечно, это видел, но не пытался что либо принять, отдавая свободное время работе. Может они и любили друг друга, но редкие встречи медленно разрывали между ними связь. Третий иногда задумывался, кого он оставит после себя. Будет правильно отдать власть ребëнку, как все остальные, но он боялся за страну. Он не хотел в это верить, но понимал, что Германию могут запросто раздавить на политической арене, и страна погрузится в беспорядки и хаос, чего нельзя было допустить. Кстати говоря, рождение Германии произошло втайне, имя матери и точную дату рождения скрывают до сих пор. Рейх сам не заметил, как за короткий срок изолировал своего сына, будто бы засадив в тюрьму. Мальчик почти не покидал этот особняк и видел практически лишь одну Шарлотту, с которой он толком не разговаривал. Своë сводобное время Германия проводил за игрой в шахматы, чтением и рисованием. Последним он занимался с целью подражания своему отцу, что у него неплохо получалось. Проходя мимо книжных полок, Рейх с улыбкой замечал книги Достоевского, Шекспира, Ницше, Гëте и других великих классиков. Он не видел ничего плохого в увлечениях своего сына и даже поддерживал его. Самым ярким моментом в памяти Третьего является тот, когда несколько лет назад он, поддавшись, проиграл сыну в шахматы. Как же Германия тогда радовался. Эти радостные глаза Рейх запомнил на всю жизнь, находя в них еë смысл. Мальчику лишь нужно было стать открытым миру. Ему уже двенадцать лет, а у него толком не было друзей, общения, свободы в конце концов. Рейх жалел, когда видел в своëм сыне юного себя. — Чем ты занимался во время моего отсутствия? — нацист вошёл в детскую вместе с сыном. Комната представляла собой светлое аккуратное помещение, в котором всегда было чисто. На подоконнике красиво стояли маленькие вазоны, рядом с книжным шкафом стоял письменный стол, за которым Гера, как его звал отец, проводил много времени. У противоположной от стола стены стоял диван кофейного цвета, рядом с которым на полу лежал красный ковёр. Слева от двери стоял гардероб мальчика, а между ним и книжными полками его кровать. Нельзя было сказать, что она королевская и принадлежит какому-либо воплощению, обычная деревянная кровать в белым бельем. В окно комнаты можно было увидеть задний двор и хвойный лес, который шёл дальше. — Как обычно, читал, играл в шахматы и... Я хотел тебе сделать сюрприз. — Какой? — спросил отец сложа руки за спиной. Германия подошел к тумбочке у стола и достал из еë верхней секции небольшой холст на которой красками был написан рассвет. На картине было видно поле, среди которого раскинулись стоги сена. На горизонте виднелся хвойный лес, который прятался в синеве. Утреннее солнце окрашивало небеса в розовый цвет и проникало редкими лучами на землю сквозь кучные облака. Стоит хорошенько приглядеться, чтобы увидеть парящих в небе птиц. — Гер, это восхитительно... — мужчина взял картину в свои руки. — И как ты еë назвал? — "Новый день", — ответил Германия. — Знаю, что название банальное, но я пытался сделать так, чтобы из названия можно было строить свои предположения по поводу названия картины и того, что на ней изображено. — пока старший с улыбкой разглядывал картину, мальчик начал ходить по комнате. — Лично я пытался здесь изобразить начало новой жизни, светлое будущее, безмятежность. Это всë то, о чëм я мечтаю... Это ведь хорошо проснуться и знать, для чего? Проснуться и знать, что ты сможешь увидеть закат... Рейх отвел взгляд от работы сына. — Я запомнил цитату одного писателя: "Смысла жизни нет, человек создаёт его сам". Это стало моим личным девизом, с которым я следовал всю свою жизнь. Пока у меня есть цель, я хочу жить. Так и ты выбери себе цель и стремись к ней. Но тебе нужно ещё знать, для чего ты еë добиваешься. В мире много талантливых людей, но многие, кто почти достиг идеала, потеряли во всём смысл и просто сдались. Так они и теряются в жизни. — Рейх аккуратно обнял сына. — Я верю в то, что в будущем о тебе будет знать весь мир. Нацист отпрянул и вышел из комнаты, кинув напоследок: "Ты меня сможешь найти в доме". Выйдя из комнаты, Рейх отошёл от неё на несколько метров и съехал спиной по стенке, сев на пол. Почему это так трудно, общаться с собственным сыном? С каких пор появился этот невидимый барьер? Или это проклятие нациста? Или неспособность его принять определëнное решение? "Я так и не решаюсь показать его миру. Но его внезапное появление может стать причиной хождения множества слухов..." — именно этого остерегался Третий. Он не хотел стать объектом насмешек, пока держит в страхе весь мир. Одной из его проблем было то, что он боялся общественного мнения и поэтому хотел быть любимым. Всë таки мрачное детство оставило свой след в голове Рейха. Однако, к его счастью, этого практически никто не замечал, даже самые приближённые к нему люди. Когда волнение ушло, немец встал и пошел в единственное место, где он мог чувствовать себя спокойно. Поднявшись по закруглëнной лестнице, нацист вскоре оказался у больших двустворчатых дверей, ключ от которых Рейх всегда имел при себе. Вставив ключ в скважину, мужчина сделал три тяжелых оборота. С толчком рук двери распахнулись. Рейх увидел круглую комнату, похожую на небольшой бальный зал. На полу по диагонали была ровно уложена белая плитка с серой гранилью и золотистым орнаментом. Комната была почти пуста. У стен стояли ещё неиспользованные холсты и тюбики с красками. Прямо по середине зала стоял массивный чëрный рояль, в котором можно было увидеть своё отражение при солнечном свете. У рояля также стояла кожаная банкетка. Рейх растегнул и снял китель, положив его на закрытый форбаум, оставаясь в белой рубашке, которую с плеч обтягивали подтяжки. Лишь сев на банкетку, немец заметил пожелтевшие нотные листы, которые стояли на клапе рояля. Третий еле как смог прочитать название музыкального произведения: "Грëзы любви, Ференц Лист". Рейх улыбнулся, расположив худые пальцы по нотам. С первым нажатием он понял, что рояль расстроен, но это не остановило его, он продолжил играть. Но вскоре его руки задрожали, когда уши услышали знакомую мелодию. " Что? Почему?" — немец посмотрел на свои дрожащие руки. ***1910 год. Санкт-Петербург, Российская Империя. После прогулки по саду Союз завëл Рейха во дворец. К сожалению, парням не удалось незаметно проскользить мимо двух императоров. Глаз хозяина уловил посторонних и их движения. — Куда это вы собрались, Союз? — Прости, отец. Можно я покажу Рейху свою комнату. — Хорошо, иди. — РИ посмотрел вслед уходящим мальчишкам, после чего перевел взгляд на ГИ, улыбнувшись. — Дети. Наследники поднялись на второй этаж. Рейх удивился, увидев огромные залы и длинные коридоры. Дойдя до нужной двери, они остановились. Союз открыл еë и пропустил гостя вперед. — Прошу. Немец вошёл в комнату, не испытав каких-либо эмоций. Слегка нахмуренным взглядом он оглядел всю комнату. — Слишком чисто. Не похоже на тебя, Союз. Здесь ничего интересного. После этих длинных золотых коридоров меня ничем нельзя удивить. — Рейх сложил руки за спину, смотря по сторонам. — Уверен? — русский подошел к стене у своей кровати и нажал на неë — стал виден контур тайного входа. — Тайная комната? Ладно, мне интересно, что ты в ней прячешь. — нацист подошел ближе, и Союз открыл дверь прямо перед его носом. — Заходи. — сказал тот, улыбаясь. Переступив порог, Рейх вошёл в светлую комнату посреди которой стоял синий, как море, рояль. Немец ахнул и подошел ближе. — Ты на рояле играешь? — немец посмотрел на русского, который лишь почесал затылок. — Давно как-то учился, но быстро забросил. У меня плохо получалось. Теперь оно стоит никому не нужное. Мне даже жалко. Немец провел рукой по пыльному роялю и сел за него, хрустнув пальцами. — Попробую что-нибудь изобразить... — тонкие пальцы коснулись клавиш и начали плавно играть какую-то мелодию. — Она имеет название? — спросил Союз, стоящий рядом. Коммунист внимательно смотрел, как пальцы нациста, прыгая по разным клавишам, создавали такую прекрасную музыку, которая заполнила комнату. — Грёзы любви. — тихо ответил Рейх, продолжая играть произведение.*** Рейх остановил игру. — Но почему я именно еë играл ему тогда?... — сам у себя спросил нацист, убрав руки с клавиш. — Нет. — руки потянулись за нотными листами и стали рвать их в клочья. Когда старая бумага была разорвана на мелкие кусочки, собрав их в одной руке, немец подкинул их и наблюдал, как они медленно приземляются на пол в разных точках комнаты. Рейх закинул голову назад и посмотрел наверх, на купол этажа. Он был расписан в виде неба, в центре которого расположилось солнце. Голубые облака стремились к нему, окрашиваясь то в оранжевые, то в розовые краски, попадая под влияние солнечных лучей. Разрисаванный камень напомнил Рейху картину его сына. Нацист лишь вздохнул, мягко улыбнувшись. — Ты — то, ради чего я живу на этом свете, ради чего я готов умереть и продать душу... Волшебная комната позволила фюреру успокоиться. Он продолжал сгорбившись сидеть на банкерке и тогда, когда вся бумага спустилась с небес... — Я люблю тебя, сынок...