По справедливости

      Опустошение — вот и все, что он чувствует сейчас. Наверное, это даже хорошо, шок ведь однажды все равно пройдет, а жить с осознанием произошедшего все же как-то придется. Жилин вроде бы не первый день и даже не первый год в милиции работает, но сегодняшний день…выбил его из колеи напрочь. Он привык жить в одном размеренном темпе, привык к рутине, даже к внештатным ситуациям привык, но то, что случилось сегодня выходило за рамки его обыденности. С этим тяжело жить: когда не можешь толком угадать, предвидеть, защитить. Спасти.       Хочется закрыть лицо руками, спрятаться от мира, словно ему снова шесть лет, и он боится подступающей темноты. Сережа настолько опустошен и загнан в угол, что практически так и сделал бы, если бы поднося ладони к лицу, не увидел на них кровь. Передумал, опустил руки на колени и замер, глядя на багровые разводы. Очень некстати вспомнился «Багровый Фантомас» — волосатики, как их называл Инженер, последние недели вели себя тише воды и ниже травы, так что Жилин, стабильно призываемый в этот дом раз в два дня, уже начинал беспокоиться. Воспоминания об Инженере сделали только хуже, в голову полезли тревожно-беспокойные мысли — как он там, что чувствует, справляется ли вообще?       — С-серег, — Игорь возникает в дверях вполне ожидаемо, но у милиционера даже сил нет повернуть голову и посмотреть на Катамаранова. Он чувствует себя бесполезным и беспомощным, чувствует, что не заслуживает сидеть на этом диване. Хочется встать и торопливо уйти в густые сумерки — только на дворе лето и уходить в таком состоянии просто-напросто опасно для жизни и здоровья. Да и Игорь его никуда не отпустит. Тем более, Катамаранов опускается перед Жилиным на корточки и осматривает окровавленные ладони легким прищуром глаз — оценивает масштаб бедствия. В руках у него — ковш с водой и ворох тряпья. Сережа даже на секунду думает воспротивиться заботливым ухаживаниям, но быстро понимает, что у него на это сил нет. Игорь, словно прочитав все на его лице, откладывает тряпки на ковер и ставит ковш рядом. Берет самую верхнюю — бежевого цвета, непонятно из-под чего, непонятно зачем. Опускает кончик в воду, и Жилин видит, что у Игоря дрожат руки. Но Сергей Орестович закрывает на это глаза во всех смыслах — он не хочет видеть кровь, он не хочет думать, он даже не хочет спать. Он хочет, чтобы этот кошмар прекратился и стало легче.       И ласковые, почти невесомые прикосновения к ладоням тряпочкой действительно магическим образом облегчают состояние Сережи. Игорь действует осторожно, несмотря на то, что ран на ладонях нет и вообще, кровь даже не его. Но словно этими ласковыми прикосновениями он дает понять — душевные раны тоже могут затянуться, нужно только время и правильный уход. Сколько Жилин себя помнил, Игорь всегда знал, что делать. А вот сам Сережа, сколько бы не заучивал уставы, правила поведения, кодексы…все без толку. Он так и не научился жить и никакие умные книжки участь не облегчали — наоборот, заставляли иногда задуматься так, что голову можно было сломать. Игорь же…какой бы безнадежной, убогой, жестокой, безнравственной не была ситуация, он всегда находил из нее выход. Он был пробивным, смелым и отчаянным, он рубил с плеча и говорил то, что думал, он ломал своей прямотой все возможные преграды. Игорь Катамаранов — целое море, в котором можно утонуть, неукротимая, прямолинейная стихия — одного взгляда достаточно, чтобы понять его настроение. Жилин же — застывшее, практически затхлое болотце в лесных дебрях Катамарановска. Он сам вязнет в трясине отчаяния и еще и других утягивает за собой. Манит, кружит, издевается — и губит людей. Кровь на его руках сегодня — лучшее тому доказательство.       — У-убваешься? — видимо, все легко считав по одному только выражению лица, комментирует Игорь, делая паузу, чтобы отжать тряпку и Жилин, не открывая глаз, кивает. — За-ачем? О-очень уж тебе нрвится так делть…       — Не могу по-другому. Чувствую себя виноватым.       — П-понтное-е дело, — кивает Катамаранов, вновь опуская смоченную тряпку на ладонь Жилина. — П-помгает?       — Нет.       В глубине души Жилин понимает, что Игорь прав — даже если тот основную мудрость не озвучил, все и так понятно, без лишних слов. Убиваться — не поможет все равно, но больше Сережа ничего не может сделать. По крайней мере, из своего этого состояния.       Приятные прикосновения к коже исчезают, и Жилин на секунду приоткрывает глаза — его руки чисты, а Игорь бросает ненужные тряпки в окровавленную воду. Что дальше происходит, Сереже уже не особо интересно — он вновь закрывает глаза, чтобы хотя бы немного сосредоточиться на других ощущениях. Присутствие в комнате Игоря быстро улетучивается: тот уходит в ванную и гремит там ковшиками, кажется, даже что-то роняет. Коже приятно от холодных прикосновений, но ее, слишком чувствительную, очень быстро и неприятно начинает стягивать. Хочется потянуться и наощупь достать крем, но Жилин быстро вспоминает, где находится. Вряд ли в квартире Инженера есть хороший крем для рук. Или хотя бы — безопасный.       Игорь появляется в комнате снова и, несмотря на то, что ковер отлично скрадывал его шаги, Жилин легко чувствовал, когда Катамаранов рядом, а когда нет. Это было невозможно не ощутить. Собравшись с силами и приготовившись к серьезному разговору с качественным промыванием мозгов, Сережа открыл наконец глаза. Игорь, стоя у серванта, покачивался взад-вперед, рассматривая коллекцию пластинок Инженера. Жилин нервно сглотнул — сейчас придется объяснять свое состояние, рассказывать, как нашел Гришу, как тащил его на себе, как…       Он даже не знает, хорошо это или плохо, но до задушевного разговора не доходит — Катамаранов выуживает из целой пачки какую-то пластинку и Сережа даже не уверен, был ли выбор строителя случайным. Игорь оборачивается через плечо всего на секунду, чтобы убедиться, что Жилин не спит, а затем рывком выдергивает винил из конверта и два раза крутит в руках колесом — стало быть, на удачу. Еще секунда — и пластинка установлена в проигрывателе, но игла не спешит выбивать нужный ритм, а затянувшаяся пауза дает фору: Жилину, чтобы задать вопрос, Игорю, чтобы повернуться к Сереже.       Они даже ничего сделать не успевают, когда проигрыватель, слегка потрескивая, начинает проигрывать мелодию. Нежный мотив кажется каким-то до ужаса знакомым и, вместе с тем, слишком уж серьезным. У Жилина первая ассоциация в мозгу вспыхивает мгновенно — море. Милиционер готов поклясться, что в песне не будет ни строчки о нем, но может быть, ассоциативный ряд сам по себе возникает, когда рядом Игорь? Который, вдруг широко улыбнувшись, покачивает бедрами и приближается к Сереже какими-то зигзагами. Жилин такие движения уже видел: в цыганском таборе Лало, куда ему периодически доводилось заглядывать по долгу службы. Они частенько любили расположиться поближе к воде, подальше от взглядов городских зевак, одним словом — дети природы. Так что Игорь этого у них вполне нахвататься мог — Сережа не сомневался, что там Катамаранова приняли бы, как родного. Впрочем, как и везде, где строитель появлялся. Была у него такая необыкновенная черта: не особо стремясь, он умел очаровать любого собеседника и вызвать неподдельный интерес. И именно по этой причине Жилину приходилось держать ухо востро. «Пойдем гулять, Прекрасная пора Пока птицы спят, Пока птицы спяяят»       Жилин никак не может уловить мотив, понять, знакома песня или он впервые ее слышит — он просто смотрит неотрывно на Игоря, который с каждым шагом все ближе, все большую амплитуду чертит бедрами и в глазах его, уже без пяти минут пляшут черти. Сережа, глядя на такого Катамаранова, чувствует, как реальность происходящего разбивается вдребезги. Это еще одна удивительная врожденная способность Игоря — заряжать своим присутствием, прогонять непрошенные приступы грусти и меланхолии милиционера.       — П-пойдм, — Игорь протягивает руку, и Жилин чувствует, что если сейчас взять его ладонь и сжать в своей руке — он избежит чего-то ужасного, чудовищного и непоправимого. Словно Игорь этим маленьким жестом способен достать его из пучины безумия, выловить, не дать утонуть. И Сережа касается его руки, сначала невесомо, н Катамаранов тянет на себя Жилина, сжимает его руку крепко и тому ничего не остается, кроме как поддаться на провокацию. Он даже не знает, куда его тянут, просто следует внутреннему зову, своей милицейской интуиции, выверенной годами и нерушимой семейной традицией, знает, что она — не подведет. Как и Игорь. Катамаранов кладет руки Жилина себе на талию так бескомпромиссно, что Сережа даже не пытается возразить, лишь придвигается ближе и утыкается носом в шею Игоря. Тот скользит пальцами по плечам милиционера, по рубашке с закатанными рукавами, по обнаженным участкам кожи на руках — наслаждается каждым прикосновением. Жилин же наслаждается Игорем и пытается (совсем немного) уловить суть звучащей песни. «Уснуть нельзя, В полях твоя кровать, Кто там прячется? Выходи играть, Выходи»       Жилин усмехается прямо в шею Игоря — каждая строчка про него. Любимого, единственного, родного. В голове сами собой воспроизводятся моменты, когда Сережа оббегал все знакомые места в лесу, чтобы найти Игоря. Что-то остается вечным и неизменным, даже когда все идет к чертям. И этот их островок спокойствия в непредсказуемом бушующем море жизни — единственное, что держит Сережу на плаву. Руки Игоря скользят по спине милиционера, а сам строитель еще крепче прижимается к мужчине, почти не оставляя между ними свободного пространства. Ноги почти заплетаются и Катамаранов едва ли не виснет на Жилине — тот, впрочем, ничего против не имеет. Почему-то вспоминается лагерь, и их танец в кустах под звучащий из актового зала медляк. Становится смешно и Жилин растягивает губы в глуповатой улыбке, радуясь, что Игорь не видит его лицо в этот момент. Тот, впрочем, улавливает его настроение без труда и начинает ерзать в руках милиционера. «Приготовьте, я серьезно, лодку Я в тебя ныряю, Ты такое море, Осторожно я хожу по краю. Берегам нужна волна, вспомни, Как кричали чайки На причале кто-то встречал, Камни без воды высыхают»       Сереже кажется, что каждая строчка — про Игоря, с Игорем, об Игоре. В голове рисуются картинки беспокойного моря, которое так пугает людей своими волнами и кипящими внутри штормами…но только не Жилина. Сережа не боится Игоря, совсем наоборот — знает, что ему-то стихия уж точно ничего не сделает. Ему хочется многое сказать Игорю в эту секунду, но он не может подобрать правильных слов — ему кажется, что все уже давно сказано за него, только более красивыми, поэтичными словами. Он словно онемевшая рыба, выброшенная неловким рыбаком на берег — упал в густую траву и там задыхается от переизбытка кислорода, никем не найденный и забытый всеми. Ему даже в песне и строчки не нашлось, пусть он не претендовал никогда. Кто он такой, чтобы о нем целые оды слагали? Вот Игорь — другое дело. «Какой пустяк, Забыла телефон, А там в лесу большой И страшный Волк»       Игорь ласково кусает его в шею на этих словах, и Жилин растекается сладкой негой, едва не выпуская строителя из резко ослабевших рук. Тому приходится держатся на собственных ногах, недовольно что-то ворчать, а затем снова возвращаться к начатому. Жилин вздрагивает от прикосновения зубов к чувствительной коже, чувствует, как дыхание учащается — Игорь точно знает, куда бить, чтоб без промаха. Слова песни почти превращаются в монотонный гул, растворяются в голове, но Сережа из последних сил старается держаться на поверхности собственного моря, чтоб не утонуть. «Его боишься ты, Но я сказал не бойся, Со мной тебе не страшно ничего, Ничего»       Игорь отцепляется наконец от шеи и издает смешок. Жилину хочется задать на эту тему вопрос, но Катамаранов, словно прочитав его мысли, шепчет на ухо:       — П-про тебя…накнец-то.       Говорить ничего лишнего уже не хочется — строки песни все давно сказали за них самих. Хочется лишь сохранить этот полный нежности и невыразимых чувств момент, который возник между ними сегодняшним вечером. Жилину хочется запомнить все: и свое парализующе отчаяние, и чувство, что он на грани, заботу Игоря, кровь на руках, страх за будущее и близких, квартиру Инженера, теплый свет люстры, песню, звучащую непрерывно, их танец и Игоря. Самого близкого, самого теплого и светлого человека, которого Сережа когда-либо встречал в жизни. Умеющего расположить к себе, забрать чужую печаль, разделить боль на двоих. Понимающего все без лишних слов и лишнего не употребляющего вслух. Романтичного, уставшего, запачканного сажей. Пахнущего свободой, костром и хвойным ароматом скипидара. Верившего в Жилина, в его способность разбираться в ситуации, в правильность принимаемых им решений. Стоявшего за его спиной, плечом к плечу или бредущего неторопливо впереди. Знающего и цепкую мрачную хватку городского вечера, и повенчанного со свободой цветочных полей. Легко входившего в любые группы людей, ластившегося к ним, наперед знающего, что будет. Не отворачивающегося от чужой беды, никогда в помощи не отказывающего, всегда спасающего и выручающего. Губительного, как морской шторм, и умилительно-ласкового, как утренний бриз на рассвете. Такого непохожего на других, уникального, незаменимого. Нужного всегда, в любом виде и состоянии.       Любимого.