По справедливости

      — Ну Игорь, — недовольный голос Жилина заставил строителя прерваться, но лишь на секунду — не хватало воздуха в легких. Глядя в потемневшие от несостоявшейся еще близости глаза Катамаранова, Сережа понял, что просто так вряд ли отделается. По крайней мере, уйти без потерь и компромиссов — не получится.       — М-мой, — дернув милиционера за китель, пробормотал Игорь, прежде, чем вновь впиться в губы Сережи. Тот протестующе застонал, пытаясь отцепить от себя руки Игоря — безуспешно. Катамаранов вцепился просто мертвой хваткой в своего любимого и просто так отдавать не собирался.       — Мн-не идти надо. Давно уже, — прохрипел практически умоляюще Сергей Орестович, когда ему вновь позволили сделать глоток воздуха. Игорь упрямо покачал головой, мол, не отпущу, пока не закончим. Жилин, чувствуя, как внутри все разгорается от болезненного возбуждения, умоляюще прошептал в губы рабочего, — пожалуйста, Игореш, отпусти меня. Я же так никогда не уйду, а мне работу работать надо.       — П-подждет, — упрямо произнес Катамаранов, подаваясь вперед и напористо целуя милиционера. Тот сделал шаг назад, упираясь спиной в стену — Игорь беспощадно наступал по всем фронтам и даже не думал сдаваться. Сережа и сам был не против подобных изъявлений чувств, но он безбожно нарушал сейчас свои рабочие обязанности под напором Катамаранова и едва ли это могло закончиться чем-то хорошим. Особенно, если кто-то обнаружит их. Строитель же энтузиазма не терял: его руки расстегнули китель и уже забрались под рубашку, оглаживая каждый сантиметр кожи милиционера. Сережа едва держался, чтобы не упасть — ноги с каждым прикосновением подкашивались все больше и больше, и голова так отчаянно кружилась, что становилось дурно. С трудом оторвавшись от губ Игоря, Сережа уперся рукой в его плечо, надеясь, что это остановит пыл Катамаранова. Напрасно — губы Игоря, не занятые губами напротив, легко скользнули по шее Жилина, оставляя влажные и наверняка заметные следы. Складывалось ощущение, что рабочему вот прям срочно понадобилось показать всему миру, кому именно принадлежит Сережа и его в этом твердом решении остановить было практически невозможно. Впрочем, твердым было уже не только это…но и желание Сережи оторвать от себя Игоря. Любой ценой. Потому что еще пару таких минут — и от Сережи ничего не останется, его размажет по этой стене, как бульдозером, и никто ему не поможет. А ведь ему еще целый день дежурить на самом солнцепеке.       Вообще, он вызвался отдежурить на фестивале не просто так — старый знакомый с Девятого Канала мягко намекнул, мол, проследи за драгоценным племянничком, а я, так уж и быть, в долгу не останусь. И Жилину, умудренному каким-никаким жизненным опытом, давно следовало понять, что заключать сделки с Ричардом Сапоговым — тоже самое, что заключать сделки с дьяволом. Может быть, даже хуже — Сатана хотя бы свое слово держит. Ричард, впрочем, сдержит тоже, если не возникнет какой-то подковырки, которой он сможет воспользоваться в личных целях. Жилин его понимал, но только в глубине души: иметь высокое служебное положение и не использовать его себе на благо — абсолютная несусветная глупость.       И вот теперь Сережа вынужден был охранять периметр одного из самых популярных фестивалей их области, которой в этом году проходил в Катамарановске. И заодно, присматривать за волосатиками, которые, видимо, не дадут ему скучать, даже, когда он уйдет на пенсию. До которой, кстати, еще очень далеко и которой он наверянка лишится, если кто-то обнаружит его отсутствие на рабочем месте.       — Игореш, все, хватит, — собрав остатки сил и мужества, воспротивился мощнейшему сексуальному напору Жилин и, увидев недовольство на лице Катамаранова и поджатые губы, тут же смягчился. Подавшись вперед, он поцеловал возлюбленного в висок и, проведя пальцем по его щеке, нежно произнес, — обещаю, когда вернемся домой, я буду весь твой. Пробуду с тобой столько, сколько захочешь. Я ухожу сейчас, не потому что во мне недостаточно желания остаться, а потому что оно столь велико, что чем раньше я уйду, тем раньше я вернусь. Чтоб уже без отвлечений, полностью и безраздельно принадлежать тебе, хороший мой. Ты только не обижайся, я сполна заглажу свою вину. Но только вечером. Не скучай.       Двумя руками наклонив голову Игоря вперед, Жилин ласково коснулся губами его лба и тут же отстранился. Катамаранов, хоть и выглядел обиженно, тем не менее, ничего говорить не стал и это было, даже хорошо — Жилин бы просто не смог уйти, если бы Игорь издал хоть звук. Он не потакал его слабостям (может быть, изредка), но ему самому хотелось остаться. Больше всего на свете ему сейчас хотелось остаться вместе с Игорем в этом чертовом закутке, прижать его к себе и закончить начатое. Но он понимал: потеряет работу — потеряет возможность легально приглядывать за строителем. Точнее, приглядывать-то ладно, а вот разбираться с его возможными обидчиками…       Игорь, кажется, мотивы понимал не хуже: может быть, это было не совсем справедливо по отношению к нему, но он не мог занимать сто процентов времени Жилина. Милиционер бы и рад был бросить работу, но дело было не только в Игоре. Волосатики, Инженер, Жила, Тончик, Гриша — да половина Катамарановска нуждалась в зорком и справедливом взгляде. Если не весь город. Жилин был нужен на этой должности: пусть он звезд с неба не хватал, но жить обычную мирную жизнь тоже было неплохо. И никакие особые повышения ему были не нужны — достаточно простой благодарности от жителей Катамарановска.       И вот сейчас, в очередной раз, приходилось выбирать между личной жизнью и рабочим долгом. И выбор этот каждый раз давался очень непросто. Когда приходилось, путанно извинившись, выбегать из дома в непроглядную зимнюю ночь, оставив растерянных брата, Тончика и Игоря самих отмечать Новый год. Когда он был вынужден передать через Лало купленный для Тончика торт на день рождения, а сам мчался на вызов в другой конец города. Когда он оставлял пекущееся для Жилы печенье в духовке и просил Игоря присмотреть, чтоб не подгорело, а сам ехал в участок по срочному вызову. Жилин прекрасно понимал, что, спасая чужие жизни, он упускает свою. И не мог оставить свою службу. Не мог без этого жить, не представлял, как это — не прийти на помощь тому, кто в ней нуждается больше всего. Может быть, это роднило их с Игорем, может быть, это в нем Катамаранов любил больше всего. А поэтому отпускал, пусть и с сожалением, добавляя этот момент в коллекцию очередных нереализованных планов. Ну и пусть — зато его Жилин нужен не только ему, и, если Сереже так легче живется, пусть будет так.       И Жилин с легко читающимся в глазах сожалением сжимает плечо Игоря напоследок, прежде чем покинуть их укромный уголок. Всего мгновение медлит, заправляет рубашку в брюки, застегивает китель, поправляет воротник (и молится всем богам, чтобы засосов не было видно) и выходит из-за угла. Чтобы дальше отважно нести свою службу, чтобы, вернувшись домой после изнурительного дня, полного проблем, оказаться дома и, глядя на мирно спящих домашних, понять — он сделал все, что мог. И даже больше.