Стеклянные бархатцы

— И что все это значит? — первым нарушает тишину Минхо. Он, как и все, проследил взглядом за имплантом, что Чан отбросил, переосмыслил большую часть своей жизни, кажется, и собрался с мыслями. — Я знаю тебя с поступления в «Эгиду». Это восемь лет, Чан. Бан смотрит глазами, округлившимися в разы. Очевидно, что он ждал агрессии от коллег, но никак не такой реакции. — Почему ты не сказал? — Что я должен был тебе сказать? Что несколько лет готовлю переворот и захват власти? — Да хотя бы о том, что ты не человек! — кипит Минхо. Он выглядит так, будто его предали. Отчасти так оно и есть. — Мы не были такими уж близкими друзьями. — Потому что ты сторонился нас! — вскакивает эспер. — Всех нас! Что это за херня была? — Я не мог знать, какую сторону вы примите. — Поэтому готовился от нас избавиться? — с грустной усмешкой спрашивает Чонин. Повисшая тишина служит ответом каждому. Минхо подходит к координатору, заглядывает в его темные глаза. — Как только эта ночь закончится, я уйду, а ты избавишься от моего контракта и больше никогда не посмеешь встретиться мне, потому что я отправлю тебя туда, где твое меняющееся тело сгниет медленно и болезненно. Бан Чан смотрит в ответ виновато. Он сводит брови к переносице, безмолвно вопрошая о прощении, но словами лишь дает понять, что выполнит просьбу. — Вы все сможете уйти. Ким позаботится о вашей безопасности. — Ким, — хмыкает Джисон. — Как давно он в курсе? — Слишком давно. Чан опускается перед ними на пол, позволяя Минхо смотреть сверху вниз. Он трет ноющую щеку, зачесывает пальцами волосы назад и тяжело вздыхает. — Меня выбросили еще младенцем, — говорит координатор, глядя в пол. — Не знаю, может, мать не хотела брать за меня ответственность или я был нежеланным, но она оставила меня в одной из деревень на окраине. Конечно, никому не нужен лишний рот в семье, поэтому меня продали людям на границе. — За деньги? — Я не знаю, — жмет Чан плечами. Он улыбается неравнодушному Феликсу. — Но там меня нашел Ким. Мне было почти десять, а он только-только собирался открыть «Эгиду». Меня… Я был отправлен, чтобы украсть кое-что у него. — Ты воровал? Боже! — Я был щуплым и мелким, пролезал везде, а еще ребенком. Достаточно было посмотреть в глаза и скорчить жалобный вид. — О, отыгрывать ты прекрасно умеешь, — бурчит Минхо. Губы его растягиваются в ироничной усмешке. — Да, ты прав, — соглашается Бан Чан. — Только поэтому я остался живым. Это имеет смысл для Минхо, поскольку улыбка с его губ сползает. — Как беспризорника меня никто не тестировал. Я даже не был зарегистрирован в реестре, но Ким отыскал жучок, прилепил на меня и сказал, что я буду человеком. Я и был, пока пятнадцать не стукнуло. Сначала он подумал, что я заболел. — Ты жил с директором Кимом? — спрашивает Сынмин. — Да. Я могу считать его отцом, — грустно смеется Чан, показывая ямочки на подбитых щеках. Сердце Джисона болезненно сжимается, но он не жалеет, что сделал это. — Так вот. Когда у меня поднялась температура, Ким попытался сбить ее сам. Мы не могли поехать к врачу, потому как мои документы еще не были готовы, поэтому все делали сами. А потом моя кожа начала гореть. Ким снова подумал и решил, что у меня аллергия. Но когда я превратился в него, он все понял. — И ты все равно представлялся человеком? — Да. Я был рад, что могу быть хоть кем-то, а не безымянным воришкой на побегушках у кучки преступников с границы. От всего сказанного у Джисона разыгралась головная боль. Ему становится сложно стоять, поэтому он присаживается рядом с диваном, чтобы опереться о него лбом. Последние несколько дней он почти ощущает себя как в сумасшедшем доме, проживая странные события один за другим. Куча людей, что встречались, опасность и государственный переворот кажутся дурным сном. — Не могу поверить, — говорит он сам себе под нос, но в застывшей тишине его слышат все. — Это какая-то шутка, да? — Прости, Джисон-и, я не должен был поступать так с тобой. Джисон хмурится, его глаза темнеют, а губы сжимаются. Он отворачивается. Внезапное и необъяснимое чувство гнева искажает его лицо. Затем он делает глубокий вдох, нашаривает руку Минхо и крепко сжимает ее. Он еще никогда раньше не чувствовал себя таким уязвимым и этим жестом пытается игнорировать внезапную и необычную дрожь в руках. — Как все могло произойти так быстро? Минхо терпеливо позволяет сжимать свои пальцы. Он ловит взгляд проводника и улыбается, а глаза Джисона начинают блестеть. Сердце его бьется быстрее. Это так необычно, что ему хочется заплакать, но лишь на мгновение. Джисон не собирается плакать перед ними, но в глубине души он мечтает иногда позволять себе расслабиться и дать волю эмоциям. — Разве же это быстро? Мы годами шли к этому дню. Просто для тебя все сложилось именно так. И когда началась работа в ограничении проводников, Ким не смог больше терпеть. Он перешел к активным действиям. — И что теперь? — спрашивает Чанбин. — Вы шли к этому так долго, и ты говоришь, что за ночь вы со всем разберетесь. Красиво говоришь, но верится с трудом. — Со Чанбин, — обращается к нему координатор. — Всегда такой недоверчивый. Ты должен знать, что люди, которые проводят незаконные опыты и творят беспредел — ничто перед армией Кима. Как думаешь, кому хочется, чтобы их близких или друзей обкалывали непонятной дрянью? Кучка фанатиков скоро падет перед мощью Кима. Если уже не пала. Джисон тяжело вздыхает. Его изнуренность и непонимание объединяются в едином абсолютном чувстве поражения, и тишина наполняет комнаты резиденции. Хан пытается предпринять попытку подняться. — Нет! Останься. Вы все должны остаться, чтобы я знал, что вы не выйдете и не натворите глупостей. — Каких глупостей? Типа спасем президента? — фырчит Минхо. — Типа подставитесь под пули. К сожалению, Джисон не может оценить значимость общества своего самопровозглашенного стража. — Ты мог бы подружиться с нами, но вместо этого увидел лишь источник чувства вины и страха и поэтому принял решение отвергнуть всех нас без колебаний. Не проронив ни слова, Чан отводит глаза, кусая нижнюю губу. — В конечном итоге горькая и банальная истина состоит в том, что порой наше безразличие и отстраненность к окружающим — лишь жалкая попытка проявить сострадание к самим себе. — Не затирай мне эту хрень. Ты не проявлял безразличие, — снова дергается Джисон. — Только не ко мне! Чан хмыкает. — Что? Считаешь меня истеричной девчонкой? Снова назовешь мои действия попыткой какой-нибудь хрени? — Ты гораздо более похож на меня, чем думаешь. И если бы не другие, следящие за сыплющимися откровениями, Джисон бы обязательно продолжил вести эмоциональную ссору с Чаном, но он, наплевав на контракт, зрителей и предостережения, притягивает к себе эспера, заключает в объятия и закрывает глаза, таким образом давая понять, что у него есть за что зацепиться и что разговор окончен. Джисон хотел бы поспать, но он точно знает, что сон к нему не пойдет в этой ситуации. Краем уха он улавливает голос Хенджина. Тот спрашивает, кто станет следующим президентом. — Директор Ким, — отвечает Бан Чан и тоже опускается на пол у тумбы с телевизором. После его ответа никто более не задает вопросов. Сынмин о чем-то переговаривается с Феликсом, Хенджин с Чанбином дремлют, а Чонин рассматривает свои пальцы так долго, что открывающему периодически глаза Джисону кажется, будто мозг того сломался. Минхо же в его объятиях расслабился и засопел. Бан Чан сидит на месте, временами оглядывая всех. Джисон не сдвинулся ни на сантиметр за всю ночь, как и координатор. Уснуть не удалось, мысли слишком громко ревели в его гудящей от усталости голове. А к утру Минхо начинает шевелиться. Когда небо начинает приобретать оттенки розового, он поворачивается, утыкается носом Джисону в шею и что-то кряхтит. — Доброе утро, — отвечает Джисон. За ночь его голос немного потерял силу. — Угу, — эспер трется носом о кожу. — Хочешь есть? — Как и всегда. — Тогда я умоюсь и приготовлю. Поедим и поедем. Пальцы Джисона дергаются. Еще один маленький лучик чувств проникает в его сердце, и этот всплеск эмоций делает его немного более ветреным и совсем чуть-чуть безрассудным. Он целует эспера, прижимая к себе крепко-крепко. Джисон, все еще пребывая в задумчивости после их короткого, но горячего поцелуя, на мгновение обращает свой взор вверх; и этого достаточно, чтобы уловить напряженную атмосферу, царившую вокруг координатора. — Хорошо. Он не задает вопросов о словах Минхо, не спрашивает о том, куда они поедут и зачем. Лишь покорно выпускает того из рук, встает и выходит из гостиной за ним, стараясь передвигаться как можно тише, чтобы не разбудить остальных. Чан лишь грустно смотрит им вслед. К моменту, когда Джисон, помывшись и переодевшись, спускается в столовую, там сидят все остальные. Минхо что-то жарит и варит одновременно, порхая у плиты. Хан присаживается на свободное место, что оказывается рядом с Бан Чаном. Он бросает взгляд на того, наблюдая его отстраненность и нервозность. Джисон знает, что тот почти умирает от тревожности. Знает, потому что сам провел в таком состоянии немало лет. — Привет, — говорит он тому. Чан, распахнув глаза, поворачивается к нему. Наверняка не ожидал такого от проводника. — Доброе утро. — Перед тем, как я покину это место, ты должен знать, что я не держу на тебя обиду. Уже нет. У меня было много времени, чтобы подумать. Я хотел быть твоим другом, даже когда ты был полной задницей. Но все время плыть против течения сложно, — Джисон улыбается. — Так что я надеюсь, что ты будешь счастлив и проживешь спокойную жизнь теперь, когда все ваши планы стали явью. — Спасибо. Это были важные слова. Испытав облегчение, Джисон утыкается взглядом в стол и больше с Бан Чаном он не разговаривает. За завтраком Феликс включает новостную ленту на своем телефоне и подтверждает, что случилось все именно так, как и предрекал координатор. Ким, стоящий за трибуной в окружении кучи лиц, отчасти знакомой, зачитывал весь список нарушений и преступлений, что они вывили, в конце которого объявил о казни арестованных и всех причастных к проведению незаконных опытов. В некоторые моменты Джисону кажется, что тот поступает слишком радикально, но потом он вспоминает то тело на железном столе, отвратный запах тлеющих человеческих костей и предостережение от Рэя о том, что он следующий займет очередь лабораторной крысы в центре. И тогда ему кажется, что смертная казнь — слишком легкая расплата. Но к концу завтрака Джисон приходит к мысли, что больше ничего знать о положении в стране не хочет. Внутри него теплится знание, что Чан с Кимом смогут. Что бы они ни задумали, смогут, от этого его желание становится сильнее. А еще Минхо. Он сидит рядом с надоедливым Чонином и даже не пытается игнорировать поддразнивая. Он дразнит в ответ и ведет себя как балованный ребенок. Наверняка он тоже хочет насладиться последними мгновениями, проведенными с дорогими ему людьми. Джисон смотрит на него, на его дерзкую улыбку и прищуренные хитро глаза и понимает, почему сердце бьется быстро, руки трясутся без видимой причины, а в животе возникает теплый скользкий комок. Рядом с эспером он исчезает до основания и возрождается в следующее мгновение. Покидая резиденцию с одним чемоданом в руке, Джисон почти не грустит. Он провел в этих стенах не так много времени, как остальные, но все же в его памяти останется небольшой островок, посвященный жизни в этом огромном доме. Он будет бережно лелеять его и хранить как важную часть. Минхо отводит его к себе домой. Кажется, что воздух хрустит, когда они, держась за руки, ступают на деревянные половицы освещенного теплым солнцем дома. — Давай, Сон-а, — тащит его эспер в спальню. А Джисон не может не разглядывать окружающее его безумие. Безумие — то самое слово, что идеально описывает весь интерьер в маленьком доме Минхо. Вся мебель исполнена в розовых тонах, кажется мягкой, даже деревянные столы, что отливают легким розовым. Теплые зеленые стены прекрасно отталкивают солнечные лучи. И пробегая мимо окна, Джисон понимает, что за шум он слышал в воздухе. Вода. — Море? — спрашиваетосил он, остановившись. — Океан. Эспер улыбается ярко и красиво. — Я купил его через года полтора, точно не помню, после той выходки Сынмина. К этому времени я смог сделать из него что-то милое и уютное. Тебе нравится? А Джисон не может найтись с ответом, потому как всю свою сознательную жизнь прожил в минимально обставленном доме, где его мать подходила очень ответственно к каждой безделушке, а потом попал в академию. Там выбора особого не было, зато был бардак, куча всякого хлама и Этер, что тащил все, что можно, в их небольшую комнатку. — Это слишком превосходно. И мне неловко. — Почему? — Потому что я явился на все готовое. Минхо осматривает его с ног до головы, словно пытается найти глупую шутку в его глупых словах. — Так ждал ведь, — говорит он наконец, не находя подтверждения своим словам. — Или мне не нужно было этого делать? И все еще лишь снова доказывает вчерашние мысли проводника о том, что Минхо не просто надеялся на нерушимую линию времени, он надеялся на них. — Спасибо, что дождался. Джисону не приходится долго привыкать к новой жизни. Он наслаждается каждым днем, который начинает в постели с Минхо, тает от его прикосновений, сходит с ума от прекрасных взаимоотношений, что они умудряются поддерживать даже по прошествии двух лет ото дня, когда оба покинули резиденцию. Минуты множатся и множатся, складываются часы, которые соединяются в дни. Эти дни для Джисона пролетают лучшим образом. Он научился готовить под чутким руководством Минхо, познакомил его с родителями и познакомился с его мамой. Все кажется нереальным, сказочным, оттого и становится чуток страшно, когда в дверь их небольшого домика у океана стучат. — Ждешь кого-то? — спрашивает Минхо, опуская очки на нос. Он откладывает книгу и напрягается. — Нет. Тогда лицо эспера становится таким же, каким было в «Эгиде»: серьезным, выражающим угрозу и опасность. — Я открою, — говорит он. Джисон увязывается за ним. На пороге стоит, кажется, повзрослевший не на два, а на все десять лет, Чонин. Он широко улыбается, держит какой-то сверток и неловко переминается с ноги на ногу. Красный имплант между его ключиц приятно сочетается с цветом его губ. — Чего тебе? — выдохнув, произносит Минхо. — О, привет и тебе, я тоже скучал и тоже рад тебя видеть, — не унывает Чонин. — Да, все это, — рукой махает Минхо, отходя в сторону, чтобы дать зайти эсперу. Но в дом входит не Чонин, как ожидалось, а кое-кто, кто виновато смотрит из-под отросшей челки, сжимая за спиной руки в замок, чтобы побороть неловкость. — Ты! — восклицает Минхо. — Я обещал тебе! — Стой! — пулей встает между ними Чонин. Он его… защищает? — Дай сказать. Джисон стоит неподвижно, наблюдая развернувшуюся картину. Два года тишины, два года идеальной жизни. И этот момент. Он абсолютно не вписывается в антураж последних лет. — Зачем ты пришел? — тихонько спрашивает проводник, обнимая себя руками. Он хочет быть смелее, но внезапная мысль о том, что кто-то хочет нарушить их привычный уклад жизни, напрягает и пугает. — Чтобы предложить, — отвечает ему Чан, не обращая внимания на бранящихся эсперов. В то время как Джисон полностью поглощен глупыми мыслями о разрушающемся мире, он не замечает беспокойства на лицах окружающих и их испуганные взгляды. Его сердце заключено в непроницаемую оболочку в тщетной попытке защитить существующее. — Что предложить? — Выслушайте меня. Если вы не захотите со мной, то я уйду и больше вас не потревожу. — А я буду тревожить, — весело звенит Чонин. — Скройся с глаз моих, — выдавливает ему Минхо, но, вопреки угрожающему тону, он улыбается. Кажется, рад встретить назойливого друга. — Идем, — Джисон кивает головой в сторону кухни, и Чан, скинув обувь, идет за ним. Оба эспера движутся следом, толкаясь и смеясь. Как только повисает неловкая тишина, Бан начинает свою речь. — Я очень извиняюсь, что вот так явился, но по-другому не мог. — Мог, — фырчит Минхо. — Не являться сюда, например. — Минхо! — одергивает его проводник, скрывая смех. Отчасти он разделяет слова эспера. — На самом деле, — неуверенно глядя на них обоих, Чан перебирает пальцы. Джисон не может припомнить, чтобы видел того в таком положении, — у меня есть для вас работенка. — Нахуй! — тут же вскакивает Минхо. — Никаких больше вояк. Он движется к выходу из кухни, к стеклянной раздвижной двери, что ведет к берегу. Джисон думает, что если бы он курил, то сейчас всадил бы в легкие полпачки. — Послушай, пожалуйста, Джисон, — начинает причитать Чонин, растекаясь солнечным ярким лучиком по столу. — Это интересно. И совсем не то, что вы успели надумать. Хан кивает, позволяя Чану высказаться. — Как ты смотришь на преподавательство в академии? Теперь уже Джисон верещит громогласное: «Нахуй!» — и почти срывается, чтобы сбежать за Минхо, но Чонин встает перед ним. — Теперь все это значительно отличается от того, что было в твое время. Мы пытаемся построить что-то важное и правильное, чтобы дети больше не кромсали свои тела и не забивали себя морально. — Как ловко ты вспомнил двоих самых искалеченных этим местом, — грустно хмыкает Джисон. — Но было глупо надеяться, что я смогу вернуться. — Пожалуйста, — тихонько говорит Чан. — Дай шанс этим детям получить нормальное образование. Повисает напряженная тишина, Джисон раздумывает, как отказаться в более вежливой форме, чтобы не обидеть гостей. Несмотря на все напускное недовольство, он рад их видеть. Временами он очень скучает по своим бывшим коллегам, но не настолько, чтобы пойти и встретиться. А теперь, когда те сами пришли к нему, ему хочется убежать, выпроводить, вопреки расцветшей внутри радости. — Систему образования полностью перестроили. Теперь дети идут в академию по желанию. Ты, наверное, слышал? Нет надобности заставлять себя учиться пять лет, чтобы получить распределение на нелюбимую работу. — Слышал, — бурчит Джисон. То, о чем говорит Чан, когда-то перевернуло его мир с ног на голову. Минхо долго пришлось успокаивать проводника, что слишком перевозбудился от слов диктора новостей о том, что у подростков появилось право выбора. А еще он очень гордился, что был знаком с теперь уже президентом Кимом лично, потому как тот действительно перестроил все структуры в стране. — Они не обязаны быть лучшими, чтобы попасть на нормальную работу. Им достаточно просто учиться, — жмет Чонин плечами. — Ну, то есть не бездельничать, а хоть что-то запоминать. У нас есть несколько небольших групп проводников, теперь их стало так мало, но даже с таким количеством Джин-и один не справляется. Вечно ноет. — Хенджин? — вдруг звучит голос Минхо. — Он, — подтверждает Чан. — Я пришел за вами, потому что остальные уже на своих местах. Это становится шоком для Джисона. Он был уверен в своих мыслях, что Феликс ни в жизнь не согласится на это предложение, но ошибся. Чан остается в их уютном маленьком доме еще долгих два часа, рассказывая о новых правилах, позволяя Чонину себя перебивать и дополнять. Джисон слушает. Внимательно. И чем дальше заходят разговоры, тем сильнее ему хочется попробовать. Еще и Чан обещает не принуждать, если случится так, что он не сможет побороть свои мысли и захочет сбежать. И уже через две недели Джисон оформляется в государственную академию как преподаватель. Все его опасения оказываются напрасны, потому как детишки, явно наслушавшиеся веселых рассказов Сынмина об их славном элитном отряде, смотрят на Джисона восторженно и восхищенно. Ему самому это нравится. Вся жизнь Джисона абсолютно нравится ему. Потому что любить и быть любимым — приятно. Желать и быть желанным — изумительно. Джисон нашел место, где улыбалось его сердце. И остался там.