Стеклянные бархатцы

Впервые после допроса на цветочное поле получается попасть лишь через два дня. Запрет на выход из резиденции сняли, но к работе все еще не позволяют возвращаться. И Джисон рад этому, потому как ему откровенно осточертело копаться в бумагах. Он хочет присутствовать на каждой миссии. Когда Минхо сообщает, что Чан уехал, они вдвоем быстренько собирают всех, и эспер открывает проход. Кажется, что ничего не изменилось, но кое-что все же есть. В этот раз присутствует Феликс. Он цепляется за руку Сынмина, восхищенно вглядывается в яркий пейзаж в разломе, обрамленном темной дымкой. — Я сейчас, — Джисон движется к выходу из комнаты Минхо. — Сон-а? — Надо в туалет, — он виновато пожимает плечами, выбегая в коридор. Но в туалет он не идет, а твердым шагом направляется в свою комнату, чтобы забрать кое-что. Или кое-кого. Все же то, что Хенджин остается один в резиденции, так и не осведомленным, давит на Джисона. Он не может позволить ему снова растворяться в собственных переживаниях и терзаниях. — Джин-и! Вставай! — верещит он, влетая вихрем в комнату. Хенджин чуть не роняет планшет, на котором смотрит один из сериалов. Пока Джисон вытаскивает из чемодана сиреневый плед со звездами, что заботливо положила ему матушка, Хенджин безустанно задает вопросы. И пока идут они по коридору, а замолкает лишь тогда, когда видит проход в комнате Чанбина и Минхо. — Что это? — замирает он перед дверью. — Идем, нас уже заждались. И Джисон толкает его на поле. Босого и ничего не понимающего. Там, на покрывале, случилась настоящая война. Минхо ругает Сынмина и Феликса, что разлеглись и заняли его место, Чонин же снова висит на нем, как назойливая муха, бурча о том, что места здесь не подписаны. — Гиены, — ворчит Минхо. — Здесь слишком тесно. — Я принес еще, — говорит Джисон, привлекая к ним внимание. Чанбин тут же вскакивает, заметив Хвана, как и Минхо, но если первый застывает с растерянностью на лице, то второй скачет счастливой ланью к проводнику, берет плед, разворачивает его и ложится ровно в середине, запрещая всем, кроме Джисона, на него посягать. — Иди сюда, Хенджин, не стой, — зовет его Джисон. — Нет, пусть к ним идет. — Не слушай его, — Джисон зыркает на Минхо. — Чанбин все тебе объяснит чуть позже. — Если тебе станет легче, то я здесь тоже впервые, — говорит ему Феликс. — И тоже жду объяснений. — Что ты ждешь? Знаешь уже все, — ворчит Ян. — Каждую головушку обшарил. — Да не делал я этого! Все и так рушилось, идиот. Мне нужно было стоять и смотреть на это? Фантастическая драма всей жизни заключается в том, что сейчас все может быть прекрасно, но в любой момент ситуация может резко измениться из-за непредсказуемых обстоятельств. Джисон очень не хочет таких изменений, поэтому присутствие здесь остальных из отряда приводит его к некоему спокойствию. — О, и я не злюсь на вас, хотя должен, — добавляет Феликс. — Ты так великодушен, — все же поддевает его Чонин. — Настолько, что могу организовать твоему подбитому лицу симметрию в украшениях. Среди всего происходящего хаоса Джисон замечает побелевшее лицо проводника. Он давно знал, что разговор неизбежен. Все они знали. Хенджин будто изо всех сил старается сохранять спокойствие, чтобы не поддаться панике и не потерять самообладание, а Джисона словно густой серый туман обволакивает, сдавливая горло и проникая в легкие, мешая дышать. — Садись к нам, Джин-и, — зовет, привлекая внимание всех. В глубине глаз Минхо вспыхивает загадочный огонь, похожий на мерцание светлячков, исходящих из-под толстого слоя серого льда на дне замерзших рек. Джисон щипает его за руку. — Что это за место? — тихонько спрашивает Хенджин. Он устраивается рядом с Джисоном, подтягивая под себя коленки, обнимает их длинными руками. — Это Минхо нашел, — отвечает Чанбин. — Больше мы и не знаем. — Ладно. — Джин-и, послушай, это сложно, но ты должен понять, что мы не вершим беспорядки. — Тогда что происходит? Равнодушный тон голоса колет Джисона. Хенджин улыбается неуместно. Создается впечатление, что ему слишком некомфортно и он сам не понимает, как оказался здесь и что ему делать дальше. — Я был во дворце, — быстро проговаривает Сынмин. — Это был я. Тогда улыбка на лице Хенджина претворяется во что-то, похожее на недоумение. Он переводит взгляд с одного на другого, будто безмолвно требует объяснений. — Тогда кто был на складе? И как ты прошел допрос? — С нами был Рэй. Он… Он лидер мятежников, — виновато опустив голову, Джисон тихонько отвечает на вопрос. — А допрос он прошел, потому что Феликс подсобил. — Вы те самые мятежники? — с опаской спрашивает Хван. — Нет, но враг моего врага — мой друг, — говорит Чанбин. — И кто ваш враг? Правительство? — Да. — Бред, — Хенджин хватается за волосы и жмурит глаза, но надолго не задерживается в этом положении. Он переводит взгляд на Феликса, и Джисон сразу понимает, что тот рассказывает ему все. Хван настроен скептически, но одного взгляда в глаза эспера оказывается достаточно, чтобы его сомнения рассеялись, хотя и ненадолго. Его темные глаза наполняются слезами и сверкают, словно мокрый морион. Он моргает, и слезы катятся по его щекам. Чанбин тут же срывается, чтобы заключить того в объятия. В его руках Хенджин дрожит, но постепенно успокаивается, и Джисон чувствует тепло Минхо на своих ногах. Весь мир будто исчезает. В этот момент и он, и Хенджин чувствуют себя защищенными. Но Чанбин опускает руки, и иллюзия Джисона рассеивается. Мир возвращается на круги своя. Хенджин вновь выглядит так, словно ничего не произошло. Его выдают лишь красные глаза. Минхо шевелится. Он жмурит глаза и дует губы, выражая свое недовольство вторжением Чанбина на покрывало, и тогда Хан опускает руку и вплетает пальцы в его волосы, ласково перебирая пряди, позволяя им рассыпаться. Он переводит взгляд на эспера, смотрит на постепенно расслабляющиеся черты лица и будто забывает о том, что они здесь не одни, что ситуация слегка неловкая, но их демоны слились в едином ритме танца. Хенджин хмыкает, привлекая внимание Джисона. — Это кажется нереальным, но имеет смысл. — О, ура! — восклицает в наигранном восторге Минхо. — Если мы разобрались с твоим незнанием, то предлагаю вернуться к тому, для чего мы здесь собрались. — Совесть имей, — голос Чанбина тихий и спокойный, но в нем чувствуется скрытая угроза. — Имею, любезный. Каждый день в коленно-локтевой, — фырчит Минхо. — Но давайте о тех фото, умоляю. Остальные с тревогой наблюдают за ситуацией, осознавая, что сейчас не время для шуток. Чонин шевелится первым, вытаскивая из кармана небольшой фотоаппарат. — Вы на эту мыльницу фоткали? — А на что нужно было? На телефон, чтобы нас сразу же расстреляли? — Имеет смысл. Из небольшого устройства Ян вытащил маленькую карту памяти, вставил ее в телефон и принялся рассматривать фото, что Сынмин успел нащелкать. — Это все отчеты, — говорит он. — О каких-то исследованиях. Хм… — Что там? — Ничего нового. Неудачные результаты и все в таком духе. Но, кажется, тут что-то о новых компонентах, — тянет Чонин. — Отдай Чанбину, — говорит Джисон, поглаживая за ушком Минхо. Тот, если мог бы, замурчал. И Чанбин перенимает телефон, молча рассматривая фото долгие минуты. А после выдает то, к чему не готов ни один из присутствующих. — Собранный биологический материал… — Что это значит? — Это значит, что они что-то забирают из тел эсперов. Все замирают без движения. Никто больше не разговаривает, только все глубже погружаются в ужас, звучащий из уст Чанбина. — Это имеет смысл, — говорит Минхо. — Объясняет того жмурика в подвале и пропажу эсперов. А еще пожар в деревне — им нужен материал для исследований. — Они убивают эсперов? — тихонько спрашивает Хенджин. — Думаю, что они называют это жертвой во имя науки, — хмыкает Феликс. Сердце Джисона учащенно бьется, а желудок делает кувырок. Не обращая внимания на эти ощущения, он продолжает перебирать волосы эспера, сглатывает подступающую тошноту. — Да похуй, как это называют они, смысл сказанного не меняется. — Ты прав, — жмет Минхо плечами. — Они смогли выделить ген, — говорит дальше Чанбин. — Ну, здесь написано о каком-то гене, и не надо быть сильно умным, чтобы понять, что это тот самый. Но он почему-то отвергается людьми. Мутаген разрушает структуру ДНК. — Стой, — жмурится Сынмин. Он усаживается поудобнее, снимая с себя добрую часть веса Феликса. — Результатов нет, так? — Есть, — говорит Чанбин, и все замирают духом. — Но плохие. — Идиот! Это и значит, что нет. — Вопрос времени, когда будет объявлена облава на эсперов, — подает голос Феликс. — Нас не так уж и много в стране, проводников еще меньше. А ситуация с Сынмином накинула плюсов в их безупречные опыты. Джисона тошнит совсем немилосердно. Хочется, чтобы все это казалось глупой шуткой. Но Чанбин все продолжает что-то читать, Феликс говорит слишком правильные, но от того не менее жестокие слова, а Минхо на нем напрягается все сильнее. Из этой встречи он выносит лишь одно: все они в опасности. Не то чтобы мысль новая, но она подкреплена чертовыми фотографиями, за которые Сынмин рисковал головой. Джисон хотел уютной тишины и спокойствия, а получил бесконечную тревогу. — Пора уходить, — напоминает всем Минхо. — Будет трудно объясниться. Неспешно один за другим они покидают поле, расходятся по своим комнатам. Джисон же останавливается, спиной все еще ощущая легкий ветерок. В его голове роятся тысячи вопросов, подобно пчелам в потревоженном улье. Больше всего на свете ему хочется громко закричать или сделать что-то, чтобы забыть обо всем. Вышедший последним Минхо приобнимает его за плечи. — Ты чего? — спрашивает он. — Что мы будем делать дальше? Какой план? Мы так самоотверженно бросились на идею Рэя, даже не подумали о запасном выходе. А сейчас? Они развяжут войну или нас всех перебьют в лабораториях. И то, и другое — хуйня полная. Минхо ведет его к кровати, садится сам и сажает Джисона рядом. — Тогда мы сбежим. — И бросим умирать здесь друзей? Глупости. — Полнейшие, — хихикает он, но смех тот скорее нервный. Долгую минуту они сидят в тишине. Внутри Джисона бушует вихрь, а Минхо лишь подпитывает его своими взглядами, полными жалости и самопожертвования. Еще две держат друг друга за руки, раздумывая над дальнейшими действиями, а потом вместе ложатся под одеяло и засыпают. Просыпается Джисон от нестерпимой жары. Он поднимает голову с подушки, наполненной нежнейшими перьями. Вокруг стоит тишина, но сегодня она особенная, непохожая на другие дни. Словно резиденция застыла во времени. Как может в доме, где живет столько людей, быть так чертовски тихо? Он пытается пошевелиться, но рука Минхо, как и его нога, придавливает тело к матрасу. Джисон тяжело вздыхает. Он лежит, боясь пошевелиться, но все его чувства обостряются и сосредотачиваются на Минхо, на его теле, которое прижимается. Он обнимает так крепко, что между ними нет ни малейшего промежутка. Джисон ощущает спиной, как его грудь вздымается и опускается при каждом ровном вдохе и выдохе. Его тяжелая рука покоится на его талии, будто он стремится удержать Хана. — Уже проснулся? Джисон поворачивается через плечо. Он может отвести взгляд от Минхо. Волна жара охватывает его тело, и вскоре он начинает чувствовать, что еще немного и сгорит заживо. — Жарко, — хрипит он. Минхо убирает конечности, и температура в комнате резко падает градусов на десять. Дышать становится тяжело, и мысли путаются. На губах того играет насмешливая улыбка. — Хочешь я что-нибудь приготовлю для тебя? И это слишком заманчиво. Джисон никогда не сможет отказать кому-то в предложении поесть, тем более, что только для него Минхо готовить и будет. — Хочу, — говорит он, опуская взгляд ниже. У Минхо такие выразительные губы, и они кажутся теплыми и мягкими. Он не успевает выдохнуть, а Минхо уже приближается так, что его ладонь мягко ложится на щеку Джисона, а губы — на его собственные. Нежно, трепетно и успокаивающе — так целует Минхо. Его губы обжигают Джисона, что отвечает, не смея раздумывать ни секунды. Когда эспер вздрагивает и приподнимается, переместив вес на другую руку, то нависает над Ханом. Тела не соприкасаются больше, но он крепко держит его, прижав к матрасу, и Джисон чувствует бурю эмоций. Его язык касается языка Минхо, он отвечает тем же, и из его груди раздается негромкий стон. Минхо поднимает голову, тяжело дыша. — Тогда вставай и пойдем. Еще раз тяжело вздохнув, Джисон со скрипом поднимается, выдавая кряхтение, когда разгибает спину. Минхо садится рядом. Легкое прикосновение кончиков его пальцев к щеке проводника словно наполняет его энергией. В изумлении Джисон поднимает подбородок, и Минхо, взяв прядь его волос, аккуратно заправляет ее ему за ухо. Его нежные пальцы скользят по изящному изгибу щеки. — Идем, — говорит Минхо, но трогать не перестает. В груди Джисона возникает приятное тепло, но на этот раз ощущение сильнее и более волнующее. Это чувство опьяняет и одновременно пугает. Оно кажется слишком теплым, слишком реальным и желанным. — Перестань меня трогать, — ворчит он. Хмыкнув, Минхо тычет пальцем в нос Джисона и встает. Резиденция не пуста, как на мгновение подумал Джисон. В гостиной перед телевизором собрались все, за исключением Чана. Хан тихонько подходит к ним, здоровается и присаживается на подлокотник дивана. Улыбнувшись, Феликс чуть двигается, приглашая его сесть поудобнее, но Джисон качает головой. Он убеждается, что все они смотрят какой-то документальный фильм, встает и движется в кухню. Там Минхо, вывалив добрую часть продуктов из холодильника, стоит над ними, уперев руки в бока. — Что это будет? — интересуется Джисон. — Да, что это будет? Второй вопрос становится неожиданностью для обоих, потому как Чонин молнией влетает к ним в кухню, усаживается за барную стойку, подпирает подбородок запястьями и приторно-сладко улыбается. — Для тебя — ничего, — бурчит Минхо. — Эй, ты хочешь, чтобы я умер от голода? — Сам себе приготовь. — Зачем? Есть же ты! — Чонин, словно нашкодивший котенок, подлетает к эсперу и принимается тереться щекой о его плечо. — Покорми меня. — Кто не работает, тот не ест, — с наигранной сердитостью отвечает Минхо. — Готов поработать, но вполсилы. — Тогда и поешь только наполовину. От развернувшейся шуточной перепалки Джисону становится тепло на душе. Так хорошо ему не было в последнюю неделю. Все эти допросы, недоверие и постоянный страх быть обнаруженными не давали ему расслабиться в полной мере, но сейчас, наблюдая за сердитым Минхо — актерище тот еще — и дурашливым Чонином, Джисон чувствует себя дома: в безопасности, уюте и комфорте. — А он чего сидит? Первый же все сожрет! — возмущается Чонин, когда Минхо принимается стегать его кухонным полотенцем. — Отстань, я в моменте, — смеется Джисон. — Эта молодежь… — Ты на пять лет старше. — Вот именно, я в школу готовился ходить, когда ты еще под себя мочился. — Хочу заметить, что не особо ты от того возраста отличаешься, — игриво подмигивает ему Минхо. — Гиены! Приняв поражение, Чонин принимается чистить перцы, пока Джисон возится с луком и морковью. Кларисса вырастает перед ними всего на несколько секунд, испугав Чонина до сбитого дыхания. Она просит не сжечь кухню и убрать за собой, а после исчезает. Летящие ей в след ругательства Яна явно не были услышаны. Но среди всего этого гомона кое-чего не хватает. Джисон не может отделаться от мысли, что часть пазла, хмурая, недовольная и опасная, отсутствует. — А где Чан? — У себя, наверное, не знаю, — жмет Чонин плечами. — Я спустился сразу, как вернулся с… Ну, ты понял. Потом присоединились Феликс и Сынмин. За ними доктор Со и Хенджин. Мы не особо говорили, просто хотелось… — Не быть в одиночестве, — заканчивает за него Минхо. — Да. Неизбывная грусть наполняет сердце Джисона, и он глубоко вздыхает. — Я схожу за ним, — говорит он, откладывая луковицу и нож. Чонин пытается сказать, что это плохая идея, но Джисон, что намыливает руки, уверен в своем решении. Минхо лишь с грустью смотрит на проводника. Джисон неспешно шагает по лестнице, он пытается подобрать слова, которые смогут подтолкнуть координатора на контакт с ними. Не тот, на который он выходит самостоятельно, запугивая их и засыпая угрозами, замаскированными под беспокойство. Костяшками пальцев Хан стучит по двери. После негромкого мычания он надавливает на ручку и просовывает в проем голову. — Привет. — Привет? — отвечает ему Чан, больше спрашивая. — Ты что-то хотел? — Да, — переминается Джисон с ноги на ногу. — Да, хотел. Не хочешь ли ты… Не хочешь присоединиться к нам внизу? Минхо готовит удон с овощами и курицей, по телевизору что-то о дикой природе показывают. — Зачем? Этот вопрос заставляет Джисона рассеянно замереть. Он вскидывает брови, остановив дыхание, и награждает Бан Чана долгим непонимающим взглядом. К горлу поднимается желчь. — Ну, чтобы не быть одному? Я знаю, каково это, когда веселятся без тебя. И знаю, что значит быть отвергнутым. — Меня никто не отвергал. Мы коллеги, а не друзья, Джисон, и ты зря пытаешься компенсировать свое ужасное взросление в принужденной обществом изоляции попытками сделать из нас всех подружек. У Джисона перехватывает дыхание. Он не может говорить в эти секунды. Складывается ощущение, что воздух в комнате исчезает или холодеет и становится плотным, его трудно вдыхать. Внутри него появляется чувство жара, которое распространяется вверх, к горлу. — Это… Было жестоко, — отвечает ему Джисон. Он почти жалеет, что сунулся сюда. Внезапно он чувствует сильную обиду. — Так ты не пойдешь? На губах Чана играет холодная улыбка. — Нет. — Замечательно, — ядовито шипит себе под нос Джисон, захлопывает дверь и спешит вниз. Чонин и Минхо сразу понимают, что Чан не постеснялся в выражениях, когда возвращается проводник, ссутулив плечи и опустив взгляд. Они виновато переглядываются друг с другом. — Джисо-о-он, — тут же ноет Чонин. — Он обижает меня. И Джисон знает, что тот пытается отвлечь его от мыслей, втянуть в их веселую перебранку, но Чан все же задел что-то незажившее внутри. Джисон и не думал, что свои усилия, которые направлял, чтобы объединить команду, он взрастил из долгих лет одиночества. Когда-то ему так сильно хотелось иметь большой круг друзей, общаться и встречаться, но из-за своей природы он был отвержен, выставлен в опасном свете. — Сон-а, — Минхо подходит близко, и Джисон чувствует его запах. — Все хорошо? Хану хочется приблизиться к нему. Дотронуться. Позвать его, чтобы утешил. Возможно, раньше он не испытывал такой потребности. Он даже не знал, как это делается, привыкший все носить в себе, поэтому прижал руку к сердцу и остался стоять на месте. — Да, — врет он, натянуто улыбнувшись. — Чан бывает резким, но мы за много лет успели привыкнуть. Я понимаю, что ты напоролся на него, не ожидая такого, но это было даже к лучшему, — жмет плечами Ян. — Теперь ты знаешь, что его лучше обходить стороной. — Да, знаю. — Ну, раз мы это выяснили, то иди сюда и помоги мне разобраться с этим! — Чонин держит в руке склизкое куриное мясо. — Оно будто засасывает мои пальцы. — Это мясо, идиот. Оно не может так делать. Джисон улыбается. Разве может он сказать, что Минхо уже за двадцать восемь, если он рядом с взбалмошным эспером становится ворчливым подростком? Поведением не отличается и двадцатипятилетний Чонин, что вывернул нижнюю губу и принялся изображать плач. Их общее кулинарное творение отправляется на тарелки, когда Джисон уже не может сдержаться, чтобы не залезть в холодильник и поискать чего-нибудь перекусить. Он безумно голоден, но Минхо безжалостен. Он шлепает его по заднице, одновременно с этим тыкая в лоб, чтобы вытолкать его голову из холодильника переместившейся рукой. И наевшись, они присоединяются к остальным, чтобы провести вечер за непринужденной болтовней. К концу дня Джисон узнает, что Минхо всей душой ненавидит свою работу, но до сего уйти не мог, потому как ждал своего проводника, которого видел лишь однажды на несколько секунд. Он засыпает в своей постели измотанный морально. Ему снится абсолютный бред. Он видит образ Ками, что довольно обнимает и целует его, но сам не может порадоваться, пусть и исполнил давнюю мечту. Девушка радуется, что Джисон решился признаться, но сам Джисон скорбит. Он больше не хочет быть с ней, он знает о ком-то, кто глубоко внутри держится за его сердце, но вспомнить точно не может. Всю ночь он терзается из-за противоречивых чувств и мучается, а когда утром кто-то расталкивает его, очень радуется. — Джисон-и, вставай. Минхо сидит на корточках рядом с его кроватью. В белой рубашке и черных брюках он выглядит идеально. Джисон ощущает, как по щеке катится слеза радости. — Ты плачешь? Джисон плачет. Он не может сдержать себя. Понимает, что то был всего лишь сон, но справиться с эмоциями, что оставили эти грезы, оказывается сложнее. — Да, — хнычет он. — Иди сюда. И Минхо, осторожно и не слишком тепло, позволяет обнять себя. — Что-то случилось? Сколько времени вообще? — спрашивает Джисон, когда чувствует тепло его тела, заключенного в крепкие объятия. — Очень рано, все еще спят. Пойдешь со мной? — Куда? — В душ, — отвечает эспер и кокетливо улыбается. Джисон хмыкает в ответ. Такой Минхо более привычный. — А ты чего такой нарядный? — интересуется Хан, пока тихонько идет за ним в душевую. Он не без удовольствия рассматривает затянутую брюками талию, крепкую спину под белой рубашкой и руки, рукава на которых закатаны почти до локтя. Словно он из влажных снов вылез. Джисон все еще не отошел от шквала эмоций, отчего не сразу соображает, что на идущего впереди эспера готов наброситься прямо в темном коридоре. — Нравится? — хихикает Минхо. — Слишком сильно. Едва ли захлопывается дверь душевой, проводник хватает того за предплечье, чтобы вжать спиной в стеклянную дверь кабинки и поцеловать. Джисон обнимает Минхо, и губы того приоткрываются, впуская язык Хана. Минхо на вкус как морозная мята и самые теплые чувства. Проводник перемещает руку тому на грудь и чувствует, как тело Минхо сильно напрягается. Затем он смещает руки на его плечи и прижимается своим телом. Ощущение его кожи через тонкую пижамную футболку вызывает волнующий трепет. Эспер вздрагивает, словно что-то вспомнил, и запускает руку в волосы Хана, крепко сжимая их и натягивая так, что изо рта того вырывается стон, что тонет в смешении языков. Он тоже льнет к Джисону, вжимаясь спиной в стекло. Тот поддается без колебаний, без вопросов, позволяя себе раствориться в ощущениях от его губ, вкуса его рта и твердости, которой без стеснения потирается о бедро Минхо, позволяя себе насладиться всем этим. Просто жить в том, как грубо Минхо сжимает свои пальцы в волосах и как скулит, когда Джисон отстраняется. — Будь нежнее, — просит Джисон, даже не задумываясь о резкой смене в действиях Минхо. Джисон нежно прикасается языком и губами к шее Минхо, наблюдая, как он расслабленно откидывает голову на дверцу душевой. Его губы скользят по сгибу, а когда проводник поднимает голову, то может рассмотреть в глазах того мрак, руками выталкивая мелкие пуговки из петелек. Пригнувшись, Джисон проводит языком между яркими ключицами, бегая пальчиками по низу живота, прямо над поясом брюк. Он ясно видит, что каждый поцелуй, каждое касание его пальцев, следующих за ртом, усиливает дыхание Минхо и вызывает трепет в его теле. Джисон опускается на колени, танцуя губами у пупка, а руками по груди, касаясь твердых сосков. Он удобно устраивается на кафельном полу, прикусывая кожу. Джисон хочет тягуче и нежно, но Минхо сегодня слишком нетипичен и нетерпелив. Он вдавливает его лицо в свою кожу, глядя поплывшим взглядом. — Больно, — скулит Джисон. — Нежнее, пожалуйста. Когда он смотрит вверх, у него перехватывает дыхание. Тело Минхо напряжено: мышцы живота и груди, шея и подбородок. Кожа тонкая, и сквозь нее просвечивают вены. Глаза блестят, словно звезды, щеки горят алым. — Все хорошо? — Лучше не бывает, малыш, — хмыкает тот, и Джисон немного теряется. Что-то назойливо кричит ему остановиться, призывает отвлечься и разобраться в грубости того. Когда Минхо улыбается еще раз, его глаза светлеют. Радужки моргают разными цветами. У Джисона перехватывает дыхание, кончики пальцев леденеют. И теперь он не может понять, почему это так его поразило или почему ему не пришло это в голову раньше, ведь все было таким очевидным: одежда, поведение, взгляд. — Сука, — шипит Джисон, опустив голову, он садится на свои икры. — Ну почему ты вечно идешь ко мне? — Нравишься ты мне. — Как ты попал сюда? — Это не важно, малыш, — хмыкает Рэй. — Сними его лицо, не хочу портить такую прелесть. Эспер смеется. Так чисто и искренне, и у Джисона сердце снова сжимается, потому как смех Минхо вызывает в нем только теплые чувства. — Я тебя нейтрализую. — Попробуй, — Рэй хмыкает, а после черты его начинают меняться. Джисону кажется, что это нереально. Он никогда не видел вблизи этот процесс. И настолько он увлекается, что не сразу понимает, что Рэй принимает облик Чана. — Так лучше? — Так я хочу ударить тебя еще сильнее. — Потерпишь, — отвечает он голосом координатора. — Где Минхо? — Откуда мне знать? Спит в своей постели, наверное. Обида на координатора внутри Джисона еще свежа, и он на самом деле хочет ударить по надменному лицу, пусть и ненастоящему. — Зачем ты мне языком в рот полез? — А зачем ты его туда засунул? — спрашивает Рэй в ответ. В тот момент Джисон чувствует, как нервная дрожь, порожденная сознательным унижением, пробегает отвратной волной по коже, а пространство вокруг наполняется жаром, что заставляет щеки покраснеть. — Как ты мне дорог, господи. Что тебе здесь нужно? — Фотографии. Передайте их Киму. Джисон устало вздыхает. Он встает с пола и принимается потирать коленки, что наверняка покраснели под пижамными штанами. — Какому Киму? — Директору вашей конторки. — Зачем? Чтобы нас под трибунал сразу же отправили? — Ты очень заблуждаешься, малыш. — Я тебе язык вырву, — шипит Джисон. — Тот, который обсасывал пять минут назад? Джисону до зуда в руках хочется ударить Рэя. А лицо Чана удваивает это желание. — Ким кое-кого знает. Он не последняя персона в нашей игре. — Игре? — почти взрывается Джисон. Ему хочется закричать. — Ты понимаешь, что говоришь о начале войны? Это всегда было вашим приоритетом? — Отдай отчеты, и войны не будет. — Иди к дьяволу. — Я не собираюсь шутить с тобой шутки, — лицо Рэя-Чана приобретает серьезность, в глазах зажигается решительность. Он поспешно застегивает рубашку и толкает ее полы под пояс брюк. — Передай данные, и тогда все закончится быстрее, чем начнется. Эспер делает шаг навстречу проводнику, и тот напрягается, готовый в любую секунду нейтрализовать и обличить его настоящее лицо. — Даже не думай. У меня пистолет. — Не после того, как я обшарил тебя. Рэй смеется, а после отходит и движется к выходу. — Отчеты, Джисон-а. Поступи правильно и спаси свою страну, — говорит он и уходит. Джисон же принимает решение вымыть тело, помыть рот и забыть ощущения языка Минхо, но не Минхо, на своем. К моменту, когда он заканчивает, Хенджин уже ломится в душевую, сопровождая стук громкими ругательствами. Они встречаются в проходе оба злые. Джисон, потому как пришлось проснуться рано, выслушать Рэя и не получить Минхо. Хенджин, потому как Джисон слишком долго занимал душевую. Обменявшись яростными взглядами в качестве приветствия, расходятся по своим делам. Джисон возвращается к себе. Он пыхтит, когда заправляет кровать, надевает рубашку и штаны, причесывается. На первом этаже он не находит никого, но даже не удивляется, потому как им все еще не разрешено покидать резиденцию. Кто не захочет поспать в очередной выходной подольше? Видимо, только проводники. Когда Джисон заканчивает жевать бутерброды, в столовую спускается Чан. Он растрепанный и злой, пыхтит и на приветствие, которое Джисон выдавливает сквозь зубы, что-то невнятно бурчит. Хан фырчит себе под нос, проводит взглядом координатора, что берет что-то из холодильника и заталкивает в рот, после чего направляется обратно наверх. Второй раз Чан спускается через двадцать минут. Он выглядит идеально в этот раз, отчего Джисон бесится еще сильнее. Координатор, ничего не сказав, уходит. За ним спускается Чанбин. Тот выглядит опухшим и тоже растрепанным, но вызывает в Джисоне лишь умиление. — Ты чего так рано встал? — спрашивает медик охрипшим голосом. — Я встал гораздо раньше. — Это не ответило на мой вопрос. — Меня кое-кто разбудил. Чертов трикстер, — бурчит Хан, все еще ощущая боль в затылке от натянутых волос. Чанбин вмиг просыпается. Он смотрит широкими глазами на проводника, словно пытается распознать шутку в его словах. — Чего он хотел? — спрашивает Со, когда Хан, все так же надувшись, пилит его взглядом. — Сказал, чтобы мы передали данные Киму. — Какому Киму? — спрашивает Чанбин точно так же, как Джисон спрашивал Рэя. — Давай дождемся остальных, ладно? Не хочу по сто раз молотить языком, — фырчит снова Джисон. — Кстати, напыщенная рожа Чана уже умотала. — Не удивил, — хмыкает Со. — Что ты ел? Я тоже хочу. Джисон тихонько рассказывает Чанбину о куче обрезков, что остались от бутербродов, которые он затолкал в холодильник, получает легкий нагоняй от того за эту проделку и, подперев подбородок, принимается наблюдать за действиями Со. Он не сразу замечает, что в кухню спускается и Минхо. Растрепанный, припухший лицом и такой домашний. От взгляда на него хочется запищать, хочется вскочить и танцевать, потому как Джисон понимает, что это его мужчина. — Доброе утро. Хрипотца в его голосе запускает по телу Джисона мелких приятных мурашек. — Доброе, — бурчит Чанбин, бросая косые взгляды на Хана, что завис, застыл во времени, рассматривая растрепанного эспера. Минхо неспешно шлепает босыми ногами к стойке, забирается на стул и опускается грудью на столешницу. Он морщится, будто чего-то кислого попробовал. — Спать хочу, — протягивает он. — Так чего не спал? — спрашивает Джисон. — Не интересно одному, — Минхо чуть двигается. — Чанбина не было, тебя тоже. — Ты был у меня? — Ну… Я ощупал твою постель. Она была холодной. — И сделал ты это не вылезая из своей кровати? — с набитым ртом вопрошает Чанбин. — Ты так хорошо меня знаешь, — вздыхает эспер. Джисон протягивает руку, чтобы опустить ее на раскрытую ладонь Минхо. Их пальцы сцепляются, а глаза встречаются в нежнейшем ударе. Долгие минуты они глазеют друг на друга. Джисон вспоминает случай в душевой и млеет от ощущения фантомных касаний к своей коже, но вместе с тем и бесится. Он обещает себе, что в следующий раз, когда встретит Рэя, ударит его по лицу. Ближе к полудню просыпаются все. Самым последним из своей комнаты выползает Сынмин, и его состояние буквально кричит «сдохните меня» каждому, кому на глаза он попадается. Но к моменту, когда все собираются в гостиной, толкаясь на диване, Сынмин был умыт и причесан, чтобы не пугать своим видом окружающих. — Да еб вашу мать, — верещит Чанбин, спихивая со своих ног Минхо и Чонина, что снова строят из себе подростков-глупцов. — Заткните свои рты! — Так мы молчим, — возмущает Хенджин. Феликс, маленький предатель, кивает своей темной макушкой, состроив такой вид, что Джисону скручивает желудок, и он боится представить, что происходит с Чанбином. А с тем все проще. Ему попросту похуй. — Ты, великовозрастной дурень, заткнись, — шлепает он Минхо по плечу. — А ты отвали от него. Дайте сказать. Мы же время теряем. — Так говори по делу, а не хуйней занимайся, — замечает Сынмин. — Будто первый день в этом детском доме живешь. — Рэй приходил утром, — говорит Хан. — Он приказал отдать фотки директору Киму. Но даже после уточнения находится тот, кто не понимает, о каком Киме речь. Сам Ким сидит с удивленным лицом, и является тем единственным, кто уточняет. — Якобы он кое-кого знает. Кого-то, кто сможет их распространить нам во благо. — Так а чего вы не отдали еще? — с той же непроницаемостью вопрошает Сынмин. — Блять, — Чанбин устало потирает переносицу. — Зачем он тут воздух коптит? — Чтобы тебе жизнь сладкой не казалась. Хенджин с Феликсом ржут как две гиены. А Минхо, что под шумок улизнул с дивана и от Чонина, умещается за Джисоном на полу, обнимая его руками и ногами. И как сильно проводнику хочется обернуться и урвать долгожданный поцелуй, но все, что он может сделать, это прижаться спиной к груди. — Нет, правда, почему вы еще не показали ему отчеты? — Ну… Я ждал всех. Чтобы толпой туда завалиться. А вдруг он бы руки мне обломал и за решетку бросил? — Наверное, не просто так тот шакал сказал так поступить, не думаешь? Джисон смотрит на эспера, крепко сжимая руки в кулаки на коленках. Ему хочется ударить того, но он глубоко вздыхает, ощущая, что в этот день ему слишком часто хочется подраться. — Открывай, — говорит он тихо, все еще глядя в глаза Киму. — Открывай ебаный разлом. И Минхо, не смея вмешиваться в молчаливую борьбу, едва ли взмахивает рукой, заставляя пространство искривиться, сломаться, чтобы в следующую секунду открыться, являя всем испуганное лицо директора Кима и не менее удивленное лицо Чана, стоящего за ним. — Всем привет, — машет им Феликс, ярко улыбаясь. — Какого черта? — шипит Чан. Он срывается с места, подлетая к разлому, который уже преодолевает Сынмин. — Всего лишь мы. Но черти среди нас есть. — Ты самый главный черт, — бурчит Чанбин. — Что здесь происходит? — серьезным голосом спрашивает директор Ким, и Чанбин тут же теряет всю свою игривость, подстраиваясь под Сынмина, что пытается держаться уверенно. — Не буду тянуть кота за хвост, — вышагивает вперед Чонин, держа в руках планшет, на котором Сынмин когда-то чистил отчеты Клариссы. Он протягивает гаджет Киму. — Есть кое-что, что вы должны увидеть. Долгие минуты тишины повисают в кабинете. Хан ощущает молчаливое присутствие Минхо за своей спиной. Директор читает документы, листает вперед и возвращается назад, перечитывая снова и снова. К моменту, когда он заговаривает, Джисону хочется спать. — Это был ты, — говорит он самому себе, подтверждая, кажется, одну из своих мыслей. — Сукин ты сын. — Полегче ну, — ноет Сынмин. — Сколько можно надо мной издеваться сегодня. — Что я должен с этим сделать? — спрашивает директор. — Для чего оно нужно? Вы рисковали жизнями, выкрали данные, чтобы передать их мне? Весь отряд молчит. Джисон не знает, может ли выдать Рэя, может ли признаться в связи с мятежным эспером, лидером оппозиции. — Но вы же и сами знаете, — говорит Минхо, нарушив тишину, он импровизирует. Кто-то облегченно выдыхает. — Вы знаете, что делать с этим, так ведь? И мы знаем. Иначе не пришли бы именно к вам, а воспользовались другими методами, менее действенными. — Хитрый черт, — бурчит директор Ким. Все это время Бан Чан стоит рядом с непроницаемым лицом. Он не роняет ни слова, на его лице не дрожит и мускул, а Джисон пилит его взглядом, вспоминая утреннюю выходку Рэя. Он представляет, как целует Чана, и от этого по телу бегут мурашки. Чертов мятежник поселил в нем кучу мерзостей. — Пожалуйста, поступите правильно, — продолжает давить Минхо. — Если так, то я должен арестовать вас и сдать куда положено, а не вести беседу. — Но вы этого не сделаете, — с надеждой в голосе говорит Хенджин. — Очевидно. — Тогда что нам делать? — тихонько, но уверенно спрашивает Джисон. — Возвращайтесь в резиденцию, — отвечает им Бан Чан, на что директор кивает. — Деятельность «Эгиды» приостановили после твоей выходки, — он тычет пальцем в Сынмина. — Так что наслаждайтесь отпуском. Никто не знает, как скоро вам придется вернуться к работе. И, я вас умоляю, не отсвечивайте. — Запрет на выход из дома, — добавляет Чан. — Каждому. — Или что? Отшлепаешь меня? — ядовито вступает в препирания Джисон. — Я посажу тебя так надолго и глубоко, что и найти не смогут, — в той же манере отвечает Чан. — Продолжай отыгрывать роль жвачки. И Джисон не успевает послать того нахуй, ведомый крепкой рукой Феликса, что тащит его обратно в резиденцию. — Что это значит? — спрашивает Хенджин, стоит им оказаться в гостиной. Джисон не отвечает. Он быстрым шагом направляется к себе, разрываемый яростью. Чертов Чан снова и снова давит на его больное место. Проводник ненавидит свою сущность, за которой «Эгида» следила долгие годы, ненавидит Чана, что, узнав ужасный аспект его взросления, снова и снова возвращается к этому. Жвачка. Мерзкая субстанция, что клеится ко всему, что притягивает мусор. Джисону хочется плакать. Минхо идет за ним, и Хан оставляет дверь приоткрытой, когда влетает в свою комнату. Он успевает броситься на матрас и замотаться в одеяло, когда Минхо подходит, чтобы лечь рядом. — Он специально это делает, — говорит эспер. — Намеренно лишает себя возможности иметь друзей. За что-то наказывает себя. Ты не бери на свой счет. — Похуй мне, что и как он там делает. — Он уже дважды обидел тебя, — говорит Минхо, обнимая кокон из одеяла. — Тебе стоит перестать воспринимать его слова всерьез, иначе ты никогда не отделаешься от давления прошлого. Джисон молчит. Он долго думает над словами эспера, пытается заставить себя не предавать значения словам координатора, но с каждой мыслью об этом становится сложнее договариться с собой. Он всегда был в стороне, жил тем, что снова и снова обмывал в мозгу мысль о том, что его отвергали все. Почти все. Тогда у него были Ками и Этер, но стоило случиться выпускному, как ни тот, ни другая ни весточки о себе не прислали. Джисон жмурится, потому что он, вообще-то, тоже почти не связывался с друзьями из академии. Жвачка. Могло ли быть так, что он сам прилипал к ним? Сейчас он не может найти ответ на этот вопрос, но пока ищет, натыкается на еще один вопрос. А если он навязался Минхо сам? Такое может быть? Если бы тот не измотал Сынмина и не заглянул в будущее, то обратил бы он внимание на умелого, но затравленного проводника? — Ты слишком громко думаешь, — говорит эспер, прижимая кокон ближе к себе. — Перестань. Все ведь уже позади. — Ты со мной, потому что любишь или потому что видение навязало тебе меня? Минхо, кажется, теряется на долгие секунды, а потом поднимается на локте и заглядывает в лицо Хана. — Но ведь то видение лишь дало мне уверенность. Я мог влюбиться в твою внешность, это очевидно, особенно, когда ты был в таком положении, но я встретил тебя и уже знал, как ты выглядишь. Мне пришлось познакомиться с твоей личностью, показать свою. К тому же гарантии, что это был секс по любви, не было. Все могло ведь быть обычным перепихоном по пьяни, верно? Но я хотел тебя всего. Верно. Джисон думает, что что-то в этом есть. Он действительно не расценивал признание Минхо как утверждение, что им на роду написано быть вместе. — Тогда я лишь видел тебя и тело, но сейчас я вижу тебя настоящего. Ты не жвачка. Ты яркий солнечный лучик, Сон-а. Я люблю тебя не из-за глупого видения, а из-за того, что ты — это ты. Безрезультатно пытаясь успокоиться, Джисон не может усмирить свое бьющееся сердце. Хочет сказать слово, но оно превращается в пепел на его губах. Когда он предпринимает еще одну попытку, его сковывает безмолвие. Третья попытка тоже не приносит результатов: голос оказывается слишком тяжело выдавить, но Джисон понимает, что должен ответить. Он хочет ответить. — Я тоже люблю тебя, Минхо, — признается Джисон. Когда-то он думал, что именно откровение Минхо наставило его на этот путь. Но сейчас ему кажется, что влюбиться в эспера — слишком естественно. Джисон засыпает, впустив Минхо в свой душный тесный кокон, и ему ничего не снится. А когда он просыпается, то видит над собой лицо, которое меньше всего хочет видеть. Чан толкает их обоих, уложив мощные руки на плечи. — Что тебе нужно? — яростно шипит Джисон. Он краем глаза отмечает, что небо за окном потемнело, а комната освещается лишь маленьким ночником Хенджина, что круглыми сутками не выключался. — Вставай, Джисон-и, нужно кое-что рассказать. — Съебись, — выплевывает в него Джисон. Он отворачивается и укладывается обратно, решая проигнорировать координатора. — Мне жаль, — говорит Бан, крепче сжимая его плечо. — Но я прошу поверить мне первый раз, пожалуйста. И Джисон, со всей силы желающий не давать спесивцу того, что нужно, снова привстает. Минхо шевелится тоже, сонно хлопая глазками. — Вам нужно спуститься вниз. Все уже там. — Что случилось? — хрипло спрашивает Ли. — Кое-что очень серьезное. Джисон не может заставить себя остаться в постели. Как бы сильно он ни был обижен, все же он считает себя взрослым человеком, что ввязался в очень опасную игру. И прямо сейчас за дверью резиденции могут стоять люди, что пришли арестовать их, запереть в одиночных камерах, чтобы гнили, или забрать на опыты. А могли и расстрелять в назидание каждому. В гостиной они встречают остальных. Джисон садится на пол, рядом опускается Минхо, а Чан встает перед диваном, на котором, сжавшись, сидят остальные из отряда. — Мне нужно кое-что сказать вам, — начинает координатор. Он смотрит на часы на запястье, а после обводит взглядом резиденцию. — Двадцать минут назад была объявлена гражданская война. К полуночи в нашей стране сменится президент, к утру все закончится. Это время я попрошу провести здесь. Джисону хочется сказать что-нибудь, но он не может выдавить из себя и хрипа. Он знал. Все они знали, что случится. — Ха, как все организованно, — недоверчиво говорит Минхо. — Иначе быть не могло, — хмыкает Чан. Он сверкает глазами, и Джисону кажется, что на секунду в его темных радужках проскакивает голубой. — Ты сам помогал с этим. Чан заканчивает говорить и уставляется на Минхо, достойно выдерживая его взгляд, а когда начинаются вопросы от остальных, лицо его начинает светлеть, вытягивается, кожа покрывается веснушками, а волосы становятся длиннее и приобретают рыжий цвет. Глаза наливаются серебром. Чан превращается в того самого Рэя, что встретил их на пепелище. — Это был ты! — восклицает Джисон. Чан, хмыкнув, возвращает свое лицо, и тогда Хан не может удержать себя на месте. Он подскакивает, в несколько шагов добирается к тому и сильно бьет его, надеясь, что на скуле того появится синяк ярче, чем был тот, что схватил Чонин. — Это тебе за утро! А потом он ударяет снова. — А это за твой поганый язык. Чан принимается отплевываться от крови, что вытекает из разбитой губы и смешивается со слюной. Он не пытается бить в ответ, лишь принимает заслуженное. Никто из присутствующих не двигается с места, чтобы оттащить проводника. Джисон отходит сам, возвращаясь на место. — Прости, — говорит Чан. — Я должен был постоянно напоминать тебе об этом. — Зачем? Ты же знал, что я натерпелся. — Именно поэтому. Чтобы поддерживать огонь злости внутри тебя. — Уебок, — фырчит Джисон. — Заслуженно, — Бан жмет плечами. И только после их перебранки Хенджин напоминает им о том, что в комнате есть и другие: — Что это, блять, значит? Вопрос хороший. Особенно, если учитывать, что имплант между ключиц того был серым. Но Чан под внимательным взором собравшихся так легко снимает жучок, что у Джисона кожа вокруг его собственного импланта зудеть начинает. Бан Чан никогда не имел импланта.