Похмелье и несчастная любовь.

Сидячий марафон в тусклой квартире проходил туго и затяжно. Перезаваренный чай - чернее неба. Он - почти тот же виски; терпкий, горький и отвратный. Зато безалкогольный, им можно напиться только до отказа вкусовых рецепторов, а не мозга, к сожалению. Какие-то вещи забываются легко, даже не успев окончательно перевариться и осесть в мозгах, какие-то наоборот не стираются из памяти даже с месяцами. Дима из памяти не выводится ровно так же, как и кричаще-багровое пятно отбеливателя с чёрной запятнанной одежды. Антон и сам чувствует себя запятнанным болезненно жгущим кожу багрянцем; клочками воспоминаний и вырванных из контекста фраз. Над головой нависают мысли и давят на черепную коробку так, что перерабатывать и проглатывать их становится всё сложнее и сложнее с каждой протекающей секундой. Не просто думать, дышать тяжело становится, тяжело смотреть на места где когда-то сидел он и криво-косо, но так искренне улыбался… Просто жить с такими мыслями тяжело.

***

Тушить окурки о чужую тень - блядство. Везде чудится ощущение чьих-то глаз, которые так неподдельно дотошно силятся просверлить километровую дырку в черепе. Плед на плечах - противно тёплый, почти как… Диму дёргает и он моментально сбрасывает его с плеч, поднимается на ноги, почти подпрыгивая, сжимает зубы до боли и судорожно оглядывается. — Блядство… - слышится хриплым выдохом в скуренный в ноль сигаретный фильтр, который вскоре отправляется к точно таким же раздавленным на полу моментам былой и тяжёлой, как тошнотворный сигаретный дым, ностальгии. Совсем не понятно, куда девать руки, ноги, уши, глаза, одежду, тем более себя. Стены и без того пиздецки узкой и тесной комнаты начинают сдвигаться и к горлу противно шаркающими шажками подступает паника. Студент сглатывает - почти судорожно - и всё: мысли, воспоминания, так и не принятые решения, глазная соль встают поперёк горла колючей проволокой. — Вот тебе и самоотвод, блядь. - Не то всхлип, не то рычание в железную тишину. Вонючего Летова слушать уже до рвотных позывов невыносимо. Голову кружит и мозг пузырит, а следом во всеобщий хаос провода наушников вместе с телефоном на авиарежиме летят на пол, а Дима - на твёрдую, пропитанную всеми людскими пороками, общажную кровать. Лежи, уткнись своей бестолковой головой в одеяло, пожалуйста, зажмурься и не открывай глаза, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… И тело снова бросает из жара в холод и вновь в тревогу. Бросает и бьёт это состояние не только души, но и тела, неистово, вдребезги, в кровь, до железного привкуса во рту. Полное осознание всей картины приходит болезненно, почти выдирая свою ороговевшую кривизну из-под кожных рубцов на пальцах, и заставляет кричать в себя, в единственное оставшееся «себя» и «своё», а неспавшие уже которые стуки венозные глазные яблоки - остекленеть, подобно глазам мёртвой рыбы, и помутнеть от новой влаги. В комнате душно, пахнет сыростью и немытой потной головой. Студент давно перестал различать запахи своим вечно заложенным носом, лишь иногда проветривая помещение, когда дышать становилось совсем невыносимо. Блядски тесно, блядски душно блядски тошно. На всех ненависти не хватает. И от себя тошнит больше всего, себя хочется ненавидеть в тройном размере. В тройном чтобы за всех, чтобы сразу и до конца. Из-за дверей комнаты послышались тихие, приглушённые звуки.