Белоснежное безумие

      Рояль не спасал в полной мере. Не спасал так, как того хотел бы его владелец. На четвертый день кризис достиг своего апогея — Чимин просто лежал и почти перестал есть, а Юнги соответственно спать, и наконец его терпение лопнуло. Утром он не постучал, а просто распахнул дверь в комнату Чимина. Тот лежал, укрывшись с головой одеялом, и не пошевелился.       — Вставай, — сказал Юнги, стараясь, чтобы голос звучал твердо, а не зло. — Мы идем.       Из-под одеяла не последовало никакой реакции.       — Я сказал, вставай! — Юнги шагнул к кровати и резко дернул одеяло на себя.       Чимин лежал, свернувшись калачиком. Он спал в одних черных боксерах и тонкой футболке, которая задралась, обнажив полоску бледной фарфоровой кожи на животе и острый выступ бедренной кости. Его ребра слабо проступали под футболкой при каждом вдохе. Он даже не вздрогнул от внезапного холода или вторжения. Невыразительные глаза были открыты и смотрели в одну точку на стене, но казалось, что паренек смотрит куда-то глубоко внутрь себя.       Юнги на мгновение застыл. Он видел его хрупкость, его истощение, физическое и ментальное, но в этом была и какая-то странная, изломанная грация. Линия бедра, изгиб шеи, уязвимо обнаженные ключицы… Он инстинктивно сглотнул, чувствуя внезапный, неприличный укол чего-то горячего и животного в самый низ живота. Это было не то, не сейчас, совсем не к месту. Инстинктивная реакция на красоту, даже такую искалеченную и нездоровую. После секундной заминки рэпер грубо отбросил это чувство, заставив себя увидеть только пациента. Проблему.       — Куда? — голос Чимина был хриплым от безмолвия, но разрезал тишину и сумбурное смятение Юнги подобно топору.       — К врачу. Тому самому, лучшему. У меня назначено время. Ты не можешь вечно валяться здесь.       — Могу, — безразлично ответил Чимин и медленно потянулся, чтобы одернуть футболку, словно стараясь спрятаться. Это движение было бессознательно-стыдливым и оттого еще более вызывающим. — Попробуй меня остановить.       Юнги сглотнул ком ярости, бессилия и того непрошенного возбуждения, которое смущало его. Он схватил младшего за запястье — кожа под его пальцами была прохладной и гладкой — и силой потащил с кровати.       — Правило пятое: ты делаешь то, что я говорю. А я говорю — мы идем к врачу. Живой или трупом, но ты туда попадешь.       Чимин не сопротивлялся. Он позволил себя одеть в чистые штаны и куртку, его тело было послушным и безвольным. Когда Юнги натягивал на него свитер, его пальцы на миг случайно коснулись оголенной полоски кожи на пояснице. Чимин вздрогнул, наконец-то проявив какую-то реакцию, и Юнги отдернул руку, будто обжегшись. Он быстро отвернулся, делая вид, что ищет носки.       Разрывающие, резонирующие чувства метались в душе старшего — он чувствовал себя тюремщиком, сиделкой и извращенцем одновременно. Юнги вел его к лифту, к машине, стараясь не смотреть на этот затылок, на эту шею, на то, как сидят на нем купленные наспех вещи.       Поездка до роскошного, но неприметного здания в тихом переулке прошла в гнетущем молчании. Юнги чувствовал каждый вздох Чимина, каждое его микро-движение. Его собственное тело было напряжено, словно струна любимой гитары.       Доктор Ким, психиатр с безупречной репутацией и умением хранить секреты звезд, ждал их в своем кабинете.       — Господин Мин, — вежливо кивнул он, затем его взгляд перешел на Чимина, и в проницательных умных глазах мелькнуло что-то — не шок, а скорее профессиональная печаль. — Проходите.       Юнги остался в приемной, и его личный сеанс бега по адовым кругам официально начался. Он не мог сидеть, не мог стоять, мог лишь ходить взад-вперед по мягкому ковру, чувствуя, как по его спине бегут мурашки, а кулаки сжимаются от неведения и бессилия. Из-за двери доносился неразборчивый низкий голос доктора, вопросительные интонации. Ответов однако было не слышно вовсе. Юнги сверлил воспаленным взглядом дверь, а видел лишь один образ — бледная кожа, растрепанные светлые, почти белоснежные, волосы, изящная бедренная косточка, темные круги под глазами, безвольная маленькая ладошка в его руке. Он снова сжал пальцы, пытаясь выбросить это из головы. Пытался отвлечься на новый проект, насущные проблемы, связанные с продюсированием, но Чимин был словно яд, медленно растекающийся по жилам, обрубающий жизнеобеспечивающие процессы один за другим. Без малейшего усилия. Даже без осознания силы собственного влияния на Юнги.       Через сорок минут дверь открылась. Доктор Ким вышел один. Его лицо было серьезным, нечитаемым.       — Ну? — зажато бросил Юнги, чуть ли не подбегая к нему.       — Он… в крайне тяжелом состоянии, — тихо сказал доктор, подбирая слова. — Глубокая клиническая депрессия, осложненная комплексом вины и посттравматическим стрессовым расстройством. Он практически не идет на контакт. Я выписал ему сильнодействующие антидепрессанты и транквилизаторы. Но лекарства — это только костыль. Ему нужна длительная, интенсивная терапия. И, господин Мин, — доктор посмотрел на него прямо, — ему нужна причина. Чтобы захотеть выздоравливать. А ее, похоже, нет.       Юнги молча кивнул, сжимая в кармане кулаки. Он знал это. Он видел это каждый день. И чувствовал это на своей коже. И под ней похоже тоже.       — Где он? — спросил он коротко.       — Ждет вас в кабинете.       Юнги вошел. Чимин сидел в кресле, все так же глядя в пустоту. В его руке был зажат листок с рецептом. Сейчас он выглядел еще более хрупким и потерянным под ярким светом ламп, будто заяц на шоссе в свете фар, которые сулят погибель.       — Пошли, — сказал Юнги, и его голос прозвучал более хрипло, чем он хотел. Более эмоционально.       На обратном пути в машине Чимин наконец заговорил. Он не поворачивал головы, глядя на проносящиеся мимо улицы.       — Я же говорил. Лучшие врачи. Лучшие таблетки. — Он горько усмехнулся. — Они не могут выписать таблетку от того, чтобы хотеть жить. Ее не существует.       Юнги не ответил. Он смотрел на него, на его профиль, освещенный неоновым светом витрин, на синеву вен на его тонком запястье, и чувствовал, как внутри него зреет что-то новое. Не ярость. Не раздражение. Не жалость. И не то постыдное влечение.       Отчаяние. Глубокое, всепоглощающее отчаяние от того, что не может найти способ, чтобы помочь. Но и вместе с тем — упрямая, свинцовая решимость. Он не отступит. Хренушки. Он ввязался в это, притащил сюда этого мальчика, и теперь должен идти до конца. Он хочет идти до конца.       Юнги привез Чимина домой, молча отдал ему рецепт и наблюдал, как тот так же молча пошел в свою комнату и закрыл дверь. Старший же остался один в гостиной. Пытался отвлечься — сначала ситком на огромном телевизоре, который так и не смог притянуть к себе внимание подавленного мужчины. Потом какое-то глупое ток-шоу, которое раздражало. Взгляд раз за разом возвращался к немой безучастной двери. Последним способом стал виски — Юнги растянулся на диване, потягивая алкоголь, прокручивая в голове слова младшего. Чувство беспомощности захлестывало с головой, пока не взорвалось вспышкой ярости. Рэпер подошел к двери, за которой прятался Чимин и уже занес руку, чтобы постучать. Чтобы достучаться. Но сжатый кулак застыл у двери — мужчина чуть не рассмеялся от абсурдности — ему нужно разрешение в собственном доме. Отойдя к окну, он налил себе еще. Город за стеклом понятия не имел о мечущейся душе одного глупого певца, у которого, казалось, закончились слова. Закончились инструменты. И тут его взгляд упал на синтезатор, стоявший у окна вместе с рабочим компьютером, пара шагов и пальцы сами ударяют по клавишам. Извлеченный звук был резким, дисгармоничным.       Пальцы снова тяжело опустились на клавиши. И еще. И еще. Он не играл мелодию. Он выбивал из инструмента свою злость, свое бессилие, свое отчаяние и свое смущение. Рождался не бит, а хаотичный, яростный шум. Музыкант не слышал, как открылась дверь комнаты Чимина. Не слышал тихих шагов. Он услышал только голос. Тихий, хриплый, но четкий.       — Так ты ее и не найдешь.       Тишина, повисшая после слов Чимина, была густой и неловкой. Юнги медленно опустил руки с клавиш синтезатора. Гармония, которую он бессознательно искал в диссонансе, рассыпалась, оставив после себя лишь неприятный звон в ушах и тяжесть в груди.       Спина старшего напряглась, будто чувствуя на себе взгляд Чимина. Тот все еще стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, словно не в силах удержаться на ногах без опоры.       — Что? — наконец выдавил из себя Юнги, все еще глядя на черные и белые клавиши, которые внезапно показались ему зубами какой-то хищной машины.       — Ты ищешь звук, который все исправит, — повторил Чимин, и в его голосе не было насмешки, только усталая констатация факта. — Его нет.       Юнги резко повернулся. Его собственное раздражение, замешанное на усталости и смущении, прорвалось наружу.       — А ты что предлагаешь? Лечь и сдохнуть? Потому что это похоже единственное, что ты умеешь делать хорошо!       Он тут же осекся, ожидая, что Чимин сожмется, замкнется, уйдет в себя. Но тот лишь медленно покачал головой, и в его потухших глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. К Юнги.       — Я предлагаю ничего, — тихо сказал он. — Я ничего не предлагаю. Я просто констатирую. Ты тратишь силы. Зря.       Медленно оттолкнувшись от косяка, младший сделал шаг назад, в темноту своей комнаты.       — Не трать их на меня. Оставь для своей музыки. Она того стоит.       Дверь закрылась негромко, но с ощущением окончательности. Юнги остался один в огромной, светлой гостиной, и она внезапно показалась ему тесной и душной.       — Похоже, что ты… Ты — моя музыка… — Еле слышный шепот без права быть услышанным.       Он снова ударил по клавишам — один громкий, пронзительный аккорд, который замер в воздухе и медленно растаял. Бесполезно.       Юнги резко отшвырнул от себя табурет и схватился за волосы. Его дыхание стало частым и прерывистым. Ощущение полнейшей загнанности вдруг упало бетонной плитой, придавливая, захлопываясь ловушкой. Ловушкой собственного пентхауса, собственного решения, собственного непрошенного, сложного чувства к тому, кто был разбит вдребезги.       Все еще тяжело дыша, он снова подошел к двери Чимина и снова замер, подняв руку, чтобы постучать, но не решаясь это сделать. Что он скажет? «Извини»? «Я пытаюсь»? Это звучало бы жалко и фальшиво.       Вместо этого прижал ладонь к холодному дереву двери и закрыл глаза. За этой дверью был человек, который, казалось, забыл, как дышать без боли. И он, Мин Юнги, который мог заткнуть собой любой заголовок, любое шоу, любую толпу, был бессилен перед этой тихой агонией. Он пошел на кухню, налил себе очередную порцию виски и залпом выпил. Алкоголь обжег горло, но не принес облегчения. Юнги смотрел на пустой холодильник, на идеально чистые столешницы, на этот безупречный, безжизненный порядок, который он так любил.       А потом его взгляд упал на блокнот и ручку, валявшиеся на баре. Он потянулся к ним бездумно, интуитивно, боясь, что череп просто лопнет от переполняющих его мыслей и эмоций. Чувств.       Будучи всемирно известным рэпером, который с мастерством виртуоза играет с рифмами, он не стал писать музыку. Он стал писать слова. Не для песни. Для себя. Беспорядочные, обрывистые фразы, вырывавшиеся из самого нутра.       «Он говорит — не трать силы. А я не знаю, как иначе.»       «Я привез его сюда, чтобы спасти, а теперь сам тону.»       «Его кожа. Холодная. Гладкая. Словно мрамор надгробия. И я хочу его согреть, и я боюсь прикоснуться.»       «Что со мной происходит?»       «Он сломан. А я ломаюсь вместе с ним.»       Юнги писал до тех пор, пока буквы не поплыли перед глазами от усталости и алкоголя. Он не нашел ответов, ни одного. Он только выплеснул на бумагу весь свой страх, свое замешательство, свою одержимость.       После того дня и того бестолкового скомканного обмена откровениями, тишина в пентхаусе начала меняться. Она была уже не гнетущей, а скорее напряженной, как струна, натянутая между двумя мирами. Чимин словно признал прикладываемые Юнги усилия, и поэтому старался. Это было медленно, мучительно, но он заставлял себя вставать. Прибирал за собой на кухне, его руки, привыкшие к точным движениям на льду, теперь неуверенно мыли посуду. Иногда он готовил — простую лапшу или рис, и оставлял половину на плите. Молчаливое предложение. Немое «спасибо» за крышу над головой и за то, что его не трогали.       Юнги видел эти робкие попытки. И в ответ оставлял на столе новые, простые продукты, не глядя в сторону Чимина, когда тот выходил из своей комнаты. Их сосуществование было похоже на танец двух теней, боящихся столкнуться.       Чонгук же тем временем сходил с ума от любопытства. Все его попытки выведать у Юнги что-либо о таинственном обитателе пентхауса разбивались о каменную стену. Старший отмалчивался, менял тему или просто уходил. Это лишь подстегивало айдола. Кто этот человек, ради которого Юнги, их угрюмый отшельник, покупает йогурты и ходит с таким озабоченным видом?       После очередного отказа решимость Чонгука достигла пика. Он знал код от лифта — Юнги дал ему как-то в порыве редкого доверия после удачного рабочего марафона. И вот, выбрав момент, он поехал без предупреждения.       В квартире в это время Чимин, облившись какао, стянул липкую футболку, бросив ее в стирку, не глядя натянув вместо нее белую майку-алкоголичку, и теперь мыл чашку, испытывая редкую вспышку гнева. На какао, на чашку, на собственную неловкость и на весь мир. Услышав щелчок открывающейся двери, он не обернулся, лишь подумал с легким удивлением и остаточной досадой, что Юнги вернулся гораздо раньше обычного.       Его мысли прервал молодой, звучный голос, полный живого недоумения:       — Хён?       Чимин замер. Не Юнги. Он медленно повернулся, все еще сжимая в руке мокрую чашку.       Перед ним стоял мужчина, который показался ему смутно знакомым. Очень красивый, с уверенной осанкой и цепким, изучающим взглядом. Его брови были удивленно приподняты.       — Не хён, — констатировал Чимин тихо, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Энергетика у парня была тяжелая, хищная, несмотря на открытую улыбку.       — Привет, ты кто? — спросил незнакомец, легко войдя на кухню и устроившись на барном стуле, как у себя дома, открыто улыбаясь тайному соседу Юнги.       — Чимин, — выдавил мальчишка, чувствуя острую, иррациональную потребность оправдаться. Почему? Он имел право здесь находиться. Но под этим изучающим взглядом он снова чувствовал себя загнанным зверьком.       — Чимин? — парень склонил голову набок, его взгляд открыто скользнул по худому телу, по оголенным ключицам, по его бледному лицу, по простой домашней одежде. — А Юнги где? И почему ты в его квартире? Он сюда даже обслугу через раз пускает.       — Он еще в студии. А я… Я здесь вроде как живу. — Чимин почувствовал, как против воли краснеет. Абсурдность ситуации давила. Почему Юнги не предупредил, что у кого-то есть доступ в квартиру?       — Живешь? — Глаза незнакомца вспыхнули азартом охотника, нашедшего добычу. — А в качестве кого?       Чонгуку он понравился. В этой хрупкости, в этой нервной грации было что-то цепляющее. Он ничего не знал о его проблемах, видел лишь красивого, странного парня в логове своего угрюмого друга.       И тут взгляд Чонгука задержался на лице Чимина чуть дольше. В его памяти что-то щелкнуло. Картинка со старой светской вечеринки… Он тогда увлекся и познакомился с молоденьким перспективным фигуристом, Тэхеном.       А рядом с ним всегда был его партнер… Блондин с лучистой улыбкой…       Глаза Чонгука расширились от шока узнавания.       — Стой… Мы ведь где-то встречались? Ты… Ты не тот парень? Ну, фигурист? Друг Тэхена? — Он запнулся, тактичность все же одержала верх над жгучим любопытством, но было уже поздно. Прозвучало самое страшное. — Тэхен… Ты был с Тэхеном на той вечеринке. Я к вам подходил… Тыща лет прошла! — Он хлопнул ладонью по столу, выпустив смешок. — Как у него дела?       Лицо Чимина стало абсолютно белым. Чашка выскользнула у него из рук и с грохотом разбилась о кафельный пол. Он не видел осколков. Он видел только этого парня перед собой, а за его спиной — призрак улыбающегося Тэхена, их смех, ту самую вечеринку, выпивку, флирт…       Чонгук, охнув, соскочил со своего стула, делая шаг к Чимину, желая помочь убрать осколки, не подозревая, что только что взорвал гранату в душе блондина, и осколками теперь усыпан не только пол, но и все внутри. В этот момент сзади раздался ледяной, хорошо знакомый голос:       — Чонгук. Что. Ты. Здесь. Делаешь?       Юнги стоял на пороге гостиной. Его лицо было маской сдержанной ярости. Он смотрел на Чонгука, но все его существо было сфокусировано на Чимине, на его побелевшем, испуганном лице. Волна примитивного, острого собственничества накрыла его с головой. Это был его дом. Его тишина. Его сломленный, хрупкий человек, которого сейчас потревожили.       Чонгук, не смущаясь, обернулся.       — Хён! Я зашел… проведать тебя, заодно вот познакомился с твоим новым соседом. Оказывается, мы почти коллеги! — он лучезарно улыбнулся, но его глаза были настороже. Он видел бурю на лице Юнги.       — Вон, — произнес Юнги тихо, но с такой неоспоримой интонацией, что даже Чонгук на мгновение смолк. — И забудь код от лифта.       — Но хён…       — Я сказал, вон.       Тонсен медленно поднялся с табурета. Он посмотрел на Чимина, который стоял, не двигаясь, потом на Юнги. Ухмылка медленно сползла с его лица, уступив место пониманию. Здесь происходило что-то очень серьезное. Что-то, во что ему не следовало совать нос.       — Ладно, ладно, не кипятись, — он поднял руки, будто сдаваясь, и направился к выходу. — Чимин, Было приятно.       Тишина, наступившая после ухода Чонгука, была оглушительной. Ее разрывало только прерывистое, хриплое дыхание Чимина. Он стоял, смотря в одну точку на стене за спиной Юнги, но видя не ее, а что-то внутри себя — тот самый вечер, ту вечеринку, улыбку Тэхена, обращенную к этому красивому незнакомцу, который только что назвал его имя.       — Он… он его знал… — выдохнул Чимин, и голос его был тонким, как стекло, готовым треснуть. — Он видел его… живого…       Это было не просто воспоминание. Это было погружение в самый эпицентр кошмара. Его тело начало трястись мелкой, неконтролируемой дрожью. Он отступил назад, наступив на осколки разбитой чашки, но, казалось, даже не почувствовал этого.       — Чимин, — жестко сказал Юнги, делая шаг вперед. Ему нужно было остановить это. Нужно было вернуть его в реальность. Любой ценой.       — Он видел его! — голос Чимина сорвался на визгливый, истеричный крик. Он схватился за голову, сжимая виски так, будто пытался выдавить оттуда картинки. — А я… я его убил! Я его убил, а этот… этот парень помнит его живого! Он смеялся с ним! У них могло что-то получиться! А я…       Юнги видел, как он вот-вот сорвется в бездну, из которой не будет возврата. Все его попытки, вся хрупкая стабильность последних дней рушилась на глазах. Им овладела слепая, отчаянная ярость. Ярость на Чонгука, на себя, на весь мир, который продолжал больно ранить этого человека.       Для мыслей и доводов не было времени, его вели голые инстинкты. В два шага он преодолел расстояние между ними, схватил Чимина за плечи и с силой встряхнул.       — Хватит! — его голос грохнул, как удар грома, в тишине кухни. — Слышишь меня? Хватит!       Чимин захлебнулся, его глаза, полые от ужаса, наконец сфокусировались на лице Юнги.       — Ты не убивал его! — выкрикнул Юнги, впиваясь в него взглядом, пытаясь силой воли вбить в него эту истину. — Это был несчастный случай! Трагический, ужасный, но случай!       — Нет… — замотал головой Чимин, пытаясь вырваться, но его силы иссякли. — Я не смог… Я его…       — Это не твоя вина! — Юнги держал его так крепко, что тому должно было быть больно. — Ты не Бог! Ты не мог предвидеть будущее! Ты был его партнером, а не палачом! И он точно не хотел бы, чтобы ты сейчас так убивался!       Слезы, наконец, хлынули из глаз Чимина — беззвучные, обжигающие. Его тело обмякло, и он буквально повалился вперед, уткнувшись лицом в плечо Юнги. Тот не отпускал его, продолжая держать, чувствуя, как сквозь ткань рубашки проступают слезы и как бьется в лихорадочной дрожи худое тело.       — Он был жив… — рыдал Чимин, его слова были едва разборчивы. — А я… я не смог…       — Я знаю, — голос Юнги внезапно сдал, став тихим и хриплым. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь тяжелую, беспомощную нежность. Он медленно, почти нерешительно, обнял его, позволив тому плакать. — Я знаю. Но ты должен жить. Ради него. Потому что он бы этого хотел.       Он не знал, правда ли это. Он не знал, чего бы хотел тот парень, Тэхен. Но он знал, что это единственное, что можно было сказать. Единственная соломинка, за которую мог ухватиться Чимин.       Они стояли так посреди кухни, среди осколков — буквальных и метафорических. Юнги, неприступная скала, держал на себе сломленного человека, чья боль, наконец, вырвалась наружу. И впервые он не чувствовал раздражения или желания контролировать. Он чувствовал только острую, пронзительную потребность защитить. Оградить от всего мира. Даже если это значило стать для него всем миром.       И когда рыдания понемногу стихли, сменившись тихими, прерывистыми всхлипываниями, Юнги не отпустил его. Он просто стоял, гладя его по спине неуверенными, неловкими движениями, и смотрел в стену, понимая, что точка невозврата пройдена. Он уже не мог просто наблюдать. Он был впутан. По уши.       Юнги не отпускал его, пока дрожь не утихла, сменившись тяжелой, истощенной апатией. Он чувствовал, как тело в его объятиях стало безвольным, словно из него вынули стержень.       — Пойдем, — тихо сказал он, осторожно направляя Чимина в сторону спальни.       Тот не сопротивлялся, позволяя вести себя, как марионетку. Юнги быстро обработал его порезы на ногах с мастерством профессионала, уложил его на кровать, поправил подушку и, движимый тем же слепым инстинктом защитить и утешить, что и минуту назад, снова провел ладонью, но на этот раз по его влажным от слез волосам. Жест был неумелым, почти неловким, но искренним.       И тогда Чимин замер. Не так, как раньше — не уходя в себя. Его тело напряглось, и он резко, почти отчаянно, отвел голову.       — Не надо, — его голос был хриплым шепотом.       Юнги застыл с протянутой рукой, чувствуя, как по его щекам разливается жар.       — Что? Я не хотел…       — По волосам… — Чимин не смотрел на него, его взгляд был прикован к стене, но видел что-то другое. — Меня так гладил только Тэхен. Больше никто.       Он произнес это не с упреком, не с тоской. С констатацией. Словно объявлял незыблемый закон вселенной: «Этот жест принадлежит ему. Он заперт в прошлом, и ключ потерян навсегда».       Юнги медленно опустил руку, будто она стала чугунной. Он все понял. Речь шла не о нем, не о его намерениях. Речь шла о священном ритуале, у которого был только один жрец. И любое другое прикосновение, даже самое нежное, было не утешением, а болезненным вторжением в законсервированную память.       — Прости, — пробормотал он, и слово снова показалось ему чужим. — Я не подумал. — Ничего, — Чимин закрыл глаза, словно силы окончательно покинули его. — Просто… оставь меня. Пожалуйста.       Юнги кивнул, хотя тот его не видел, и вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Он прислонился к косяку в коридоре, и до него вдруг дошла вся глубина одиночества Чимина. Это был не просто человек, переживающий горе. Он был хранителем музея с одним-единственным экспонатом — памятью о жесте, который больше никогда не повторится.       Никто не мог дать ему того, что тот потерял. Никто не мог вернуть тот единственный, правильный жест. Любая его попытка приблизиться была обречена на провал, потому что она всегда будет неправильной. Чужой.       Спустя время, уже глубокой ночью, Юнги все еще сидел в гостиной в темноте. Он услышал тихий скрип. Дверь в комнату Чимина приоткрылась, и в щели мелькнула тень.       — Юнги? — тихий, простуженный голос донесся из темноты.       — Я здесь, — так же тихо отозвался он.       Пауза.       — Спасибо. Что… что был сегодня.       И дверь так же тихо закрылась. Не приглашение вернуться и погладить по волосам, утешить еще. Конечно нет, но это было что-то новое. Признание того, что Юнги, со всей своей чужеродностью и неуклюжестью, мог быть нужен просто своим присутствием. Не как замена утраченному ритуалу, а как тихая гарантия, что за дверью, за стенами этого музея горя, все еще есть мир. И в этом мире есть кто-то, кто не позволит ему окончательно исчезнуть.       И этого, как вдруг понял Юнги, могло быть достаточно. Пока.       Утро после истерики было неестественно тихим. Юнги вышел из своей комнаты, чувствуя тяжесть недосыпа на плечах. На кухне никого не было, но на столе стояла чистая чашка — знак, что Чимин уже вставал.       Первым нарушил тишину телефон. На экране светилось имя «Гук». Юнги хмуро вздохнул и принял вызов.       — Что.       — Хён, — голос Чонгука звучал непривычно сдержанно. — Прости за вчера. Я реально не хотел врываться.       — Учтенo, — сухо ответил Юнги, ожидая продолжения. Он знал, что Чонгук не ограничится простыми извинениями.       Тот не заставил себя ждать.       — Слушай… а этот парень… он у тебя надолго?       Вопрос был задан с показной небрежностью, но Юнги уловил подвох. Это был зондирующий шпиль, попытка оценить масштабы явления.       — Не твое дело.       — Ну, я так понимаю, он не из твоего обычного круга общения, — не унимался Чонгук, играя в простодушие. — Откуда ты его вообще взял? Из той поездки в горы?       Юнги молчал, давя на него своим молчанием.       — Просто… он выглядит не совсем… в своей тарелке, — осторожно продолжил Чонгук. — С ним все в порядке? Может, ему нужна какая-то помощь?       В его голосе не было любопытства сплетника. Скорее… настороженная внимательность. И это было хуже. Хуже, потому что заставляло Юнги задуматься. А все ли он делает правильно? Не нужна ли Чимину помощь со стороны — помощь, которую он, Юнги, обеспечить не может?       — С ним все, что нужно, — отрезал Юнги, чувствуя, как в голосе проскальзывает защитная резкость. — И ему не нужны новые люди в его жизни. Особенно любопытные.       — Понятно, — Чонгук сделал паузу, и в ней явственно читалось: «Ничего не понятно». — Значит, он… важный человек? — это был еще один, уже более смелый зонд. Попытка определить статус Чимина. Просто знакомый? Друг? Нечто большее?       Юнги почувствовал, как сжимаются его челюсти. Что он мог ответить? «Важный»? Он был бытом, молчаливым присутствием, проблемой, навязчивой идеей, одержимостью. Но «важным»?       — Он находится под моей ответственностью, — нашел он наконец холодные, ничего не значащие слова. — И этого достаточно. Забудь о нем.       Старший положил трубку, не прощаясь. Его взгляд сам собой устремился к закрытой двери комнаты Чимина. Ответственность. Да, это было точное слово. Но оно не покрывало и десятой доли того, что он чувствовал — этой смеси раздражения, жажды защитить и смутной, неопределенной привязанности, которая пугала его своей иррациональностью.       Чонгук, со своим тактичным допросом, проехался по самому больному. Он заставил Юнги задать себе те же вопросы. Кто этот человек для него? И где та грань, за которой ответственность превращается во что-то иное, более личное и опасное?       Ответа не было. Была только тишина за дверью и тяжелое, незнакомое чувство в груди, которое с каждым днем становилось все труднее игнорировать.