Белоснежное безумие

      Той ночью, после острого и неожиданного провала в прошлое, истощенный разум Чимина, словно в отместку, желая доломать наконец, кинул его в самые счастливые времена, полные беззаботной радости, амбиций и смеха. Сон был не черной привычной безликой пустотой, а яркой, тактильной, пахнущей кинолентой, от которой перехватывало дыхание в щемящей нежности.       Золотая осень. Отчий дом. Кухня. Пространство залито обеденным солнышком, дарящим мягкое сентябрьское тепло. Воздух густой и теплый, пахнет чесночной пастой, которую жарит мама, и сладковатым паром от только что снятого с плиты риса. Чимин, шестнадцатилетний, от голода готовый съесть целое ведро, уже набирает себе полную тарелку. Тэхен, сидящий напротив, смотрит на него с преувеличенной обидой.       — Твоя мама явно любит тебя больше, — вздыхает он, подпирая голову рукой. — Моя порция меньше.       — Потому что ты вчера весь кальгуксу доел! — иронично фыркает Чимин, но тут же, не выдержав, сгребает половину своей курочки и перекладывает в тарелку друга.       Тэхен мгновенно просиял, как пятилетний ребенок, заполнив, кажется, всю комнату своей неповторимой квадратной улыбкой. Его нога в мягком тапке под столом находит босую ногу Чимина и больно, по-дружески, толкает.       — Значит, все-таки любишь!       — Дурак, — смеется Чимин, отталкивая его, но его собственная нога тут же возвращается под стол, чтобы снова найти опору в знакомом тапочке с ушками. Это был их ритуал со времен детского сада — сидеть, сцепившись коленками под столом, в то время как над ним идут обычные разговоры. Это был их секретный якорь, их способ сказать «я здесь» без лишних слов. Запах еды, тепло от тела Тэхена через джинсы, смех мамы — все это сплетается в единое, неразрывное ощущение дома.       Вдруг свет тускнеет, сменяясь искусственным свечением старых потрескивающих ламп. Лед. Поздний вечер.       Пустая арена. Лед под коньками идеально гладкий, будто черный бархат, усыпанный алмазной пылью. Пахнет холодом и старым деревом трибун.       — Дай руку, — сказал Тэхен, его голос гулко отдается под сводами. Не «давай попробуем поддержку», а «дай руку». Как будто они просто собираются пойти гулять, а не выполнять смертельно опасный элемент.       Чимин тянет ладонь, не задумываясь ни на миг. Пальцы Тэхена, теплые даже в тонких перчатках, сомкнулись на его запястье с такой уверенностью, будто он — продолжение его собственного тела. Они едут без музыки, в такт их общему дыханию, под размеренный стук сердца, под гулкое уютное молчание. И когда Чимин отталкивается для прыжка, он не думает ни о технике, ни о страхе. Он думает только о том, что сзади есть Тэхен. Всегда. Уверенные руки с длинными пальцами ловят его в воздухе с такой невероятной, бережной силой, что сердце Чимина замирает не от страха, а от восторга. Они скользят в молчании, и это молчание громче любой овации. Оно наполнено полным, абсолютным доверием. Потом, у бортика, Тэхен, не отпуская его талию, устало тычется мокрым от пота лбом в его плечо.       — Видишь? Я же говорил. Мы — единое целое.       И от этих слов, и от этого простого прикосновения по спине бегут мурашки.       Тишина резко сменяется гулом вечеринки. Шум, огни.       Воздух насыщенный от дорогих духов, пота, приглушенных разговоров и шипящего в бокалах шампанского. Они только что выиграли золото. Тэхен, сияющий, с медалью на шее, вдруг резко толкает его локтем в бок, больно пихнув.       — Смотри-ка, кто там, — прошептал он, быстро кивая в угол. — Тот самый айдол, Чон Чонгук. Говорят, он наше катание обожает.       Чимин иронично фыркнул, поднимая бровь.       — Ага, слюни подбери, а то ты как сенбернар. Соберись, тебе еще фоткаться.       — Да я же просто смотрю! — Тэхен делает вид, что обиделся, но его глаза так и сверкают, глядя на уверенного, улыбчивого парня в другом конце зала, который тоже, кажется обратил на него внимание. Чимин ответно тычет его в бок, уже сильнее.       — Перестань пялиться, а то он подумает, что ты ненормальный. — Тон вдруг меняется на легкую обреченность. — Ну вот, он идет сюда.       Тэхен цепляется за голубой атласный пиджак Чимина, от волнения комкая красивый рукав.       — Черт-черт-черт-черт. Чимини, спаси! — Надрывный шепот куда-то в плечо друга. — Чувствую себя кроликом. Этот пижон как гребаный гепард.       — Успокойся. — Тихо бросает Чимин, прежде чем перед ними возникает высокий молодой человек.       — Если бы знал, сколько здесь будет красоты, приехал бы еще утром. — Глубокий голос, галантный кивок, и Тэхен явственно растекается по отполированной плитке восторженной лужицей. — Позвольте представиться, Чон Чонгук. — Он мельком облизывает губы и буквально пожирает Тэхена взглядом.       — Ага, приятно познакомиться, я Чимин, а это Тэхен. Приятного аппетита. — Чимин хмыкает, намекая на плотоядный взгляд нового знакомого. — Пойду возьму что-нибудь выпить, а то горло сушит от приторности. — Он дерзко вздергивает бровь и отходит под умоляющим взглядом Тэхена, который что-то еле слышно лапочет.       И он ушел, полный теплого, странного чувства легкой, дружеской ревности и абсолютной уверенности, что Тэхен вернется именно к нему.       Этот вечер пах победой, дорогим алкоголем и их общим, беззаботным смехом.       Чимин открывает дверь, чтобы выйти подышать, но вместо ночной прохлады в нос врезается кондиционированный стерильный воздух, а за дверью обнаруживается их новая общая квартира.       Пахнет свежей краской, новым паркетом и дешевым раменом, приправленным абсолютным счастьем. Крохотная двушка, подаренная федерацией после их громкой победы на юниорском чемпионате, кажется им целым миром, дверью в блестящее будущее. Они скинули спортивные сумки посреди гостиной и повалились на единственный диван, купленный вскладчину.       — Наш замок, — с глупой, счастливой ухмылкой провозгласил Тэхен, развалившись так, что его ноги заняли полдивана. Он ткнул носком в бок Чимина. — Двигайся, хозяин, места мало.       — Сам двигайся, корова, — фыркнул Чимин, но чуть сдвинулся вбок, позволяя другу устроиться поудобнее. Он повозился, укладываясь под плечом Тэхена, его дыхание щекочет затылок. Пахнет потом, дорогой и пылью от переезда, но для них это запах свободы и бесконечного будущего, которое они будут строить вместе. Рука Тэхена неосознанно перебирает его волосы, а Чимин мурлычет от удовольствия, как кот.       — Завтра купим холодильник, — бормочет Ким в полусне. — Мама обещала денег добавить.       — А послезавтра — второй тапок, чтобы ты мне по голове не кидался, — бурчит Чимин, и они оба тихо смеются, слишком уставшие и счастливые, чтобы смеяться громко.       Они словно две половинки одного целого в их общем, только что завоеванном мире. Ничто не может их разлучить.       Чимин открывает глаза и оказывается дома у Хосока. Лето. Жара.       Воздух густой и сладкий, пахнет скошенной травой и только что купленным ванильным мороженым. Чимин и Тэхен, уже взрослые, но на мгновение снова ставшие мальчишками, сидят на кухонном полу, облизывая рожки. Сумки для поездки на очередные отборочные стоят нетронутые у двери.       — Ты весь измазался, как ребенок, — фыркнул Чимин, тыча пальцем в каплю мороженого на подбородке Тэхена.       — А ты сейчас сам будешь измазан! — Тэхен отвечает дурацким голосом и тычет ему в нос своим рожком.       Начинается возня. Они, два успешных перспективных атлета, с визгом и смехом катаются по кафельному полу, пытаясь вымазать друг друга сладкой ванилью. В дверях, скрестив руки на груди, стоит Хосок. На нем идеально выглаженная белая футболка, а он пытается сохранить строгое лицо старшего брата, отвечающего за порядок.       — Мелюзга! — гаркает он, пытаясь придать голосу суровости. — Через сорок минут нам в аэропорт! Вы еще даже не переоделись!       Но они его не слушают, слишком увлеченные очередным соревнованием. В разгар шумной борьбы рожок выскальзывает из руки Тэхена, описывает в воздухе красивую дугу и приземляется точнехонько в центр белоснежной футболки Хосока. Сливочная масса растеклась по ткани идеальным, порочащим пятном.       Наступила мертвая тишина. Чимин и Тэхен замерли, глядя на старшего с округлившимися глазами, словно два пойманных на шалости щенка. Хосок медленно опустил взгляд на свое испорченное произведение прачечного искусства. Его лицо было каменным, абсолютно ничего не выражавшим. Как затишье перед бурей.       А потом оно дрогнуло. Глаза сузились, а в уголках губ заплясали чертики.       — А-а-а, так вы хотите войну? — проревел он с комедийной яростью и бросился на них.       С визгом они рванули прочь, босиком вылетели через распахнутую дверь на задний двор и помчались по мягкой траве. Погоня была недолгой и хаотичной. Хосок, срывая с лица улыбку, поймал сначала Тэхена, а потом и задыхающегося от хохота Чимина, и они все втроем с грохотом повалились на солнечный газон, сплетясь в кучу перепутанных рук, ног и счастливого смеха. Запах травы, пота и сладкого мороженого, казалось, въелся под кожу. В этом хаосе не было ни боли, ни потерь, только бесконечное лето и уверенность, что эти люди — его семья — всегда будут рядом.       Чимин проснулся от собственного крика. Громкого, раздирающего горло, полного такого первобытного ужаса, что его эхо застряло в спазме диафрагмы. Он сидел на кровати, раскачиваясь, пытаясь предпринимать отчаянные попытки унять сердце, которое колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В глазах стояли не слезы, а пелена животного страха. Он не помнил сон, только обрывки — запах краски, тепло тела и всепоглощающее чувство потери, такое острое, будто ему снова и снова вырывали кусок души.       Дверь в его комнату с грохотом распахнулась, врезаясь в стену. На пороге, подсвеченный светом из коридора, стоял Юнги. Он был бледен, как полотно, его волосы взъерошены, а в глазах, обычно таких насмешливых и холодных, бушевала паника.       — Чимин?! — его голос прозвучал хрипло, почти срываясь. Он сделал резкий шаг внутрь, озираясь, будто ожидая увидеть в комнате убийцу. — Что случилось? Ты…?       Он не договорил, увидев Чимина. Тот сидел, вцепившись пальцами в простыню, худое тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Он был здесь, но затуманенный взгляд был пустым и диким, устремленным в никуда. Юнги не помнил, как оказался на кровати Чимина, протянув руки, но боясь прикоснуться, боясь выпачкаться в этом концентрированном горе и утонуть вместе с мальчишкой.       Чимин же вовсе не видел его. Он видел только призраков. Призраков того счастья, которое он больше никогда не испытает. Хрупкое тело содрогнулось от беззвучных рыданий, и он, не в силах вынести тяжесть этого контраста, потянулся к единственному живому человеку в его мире. Его пальцы впились в рукав пижамы Юнги, и он рухнул вперед, утыкаясь лбом в старшего.       Юнги замер, не зная, что делать. Его собственное сердце бешено стучало в ушах. Этот крик… он пронзил сон и впился прямо в мозг, вызвав инстинктивный, слепой ужас. Он видел, как Чимин пытается дышать, и каждый вдох давался ему с хрипом.       — Эй, — его голос был тише, грубее от невысказанной тревоги. — Слушай меня. Дыши. Тихо. Все кончено.       Мужчина беспомощно наблюдал, как Чимин пытается вдохнуть сквозь спазмы в горле. Видел, как тот сжимает и разжимает кулаки, впиваясь взглядом в стену, будто силой воли пытаясь прогнать призраков. Это была не пассивная агония, а самая настоящая битва. Яростная, отчаянная, но битва.       — Я не могу… Я не могу… Я хочу к нему, я так сильно хочу к нему, в счастье, в тепло… — его голос был сдавленным, хриплым шепотом, полным такой ненависти к себе, что Юнги похолодел. — Я не справляюсь… Хён… Хён, п-помоги…       Слово «помоги» повисло в воздухе, обжигающее и оголенное, срывающее наконец маски с обоих. Оно было вырвано из самой глубины души, выстрадано и вымучено. Это была не слабость. Это была последняя, отчаянная попытка ухватиться за край пропасти. Юнги понял это с пронзительной ясностью. Перед ним был не слабак. Перед ним был боец, который сражался до последнего издыхания, и сейчас его силы были на исходе. И еще это надломленное «хён», которое бередит душу и поднимает стайку бабочек в животе. Доверие, которое сочится из этого слова. Близость. Не та, запретная, которой, кажется, жаждет Юнги, а наивная, почти детская. Это «хён», которое он будет вспоминать бессонными ночами.       Волосы на затылке Юнги зашевелились. Вся его циничная броня, все защитные механизмы дали трещину. Что-то древнее и инстинктивное сжалось у него внутри.       Он больше не раздумывал. Не боялся. Его руки обхватили Чимина — не неуверенно, как раньше, а крепко, почти грубо, прижимая его к себе, пытаясь сдавить эту дрожь, впитать всю боль. Каждая клетка его тела вопила от обостренной близости, он чувствовал, как острые кости мальчишечьих плеч впиваются в его грудь, как сжатые кулаки Чимина упираются ему в спину.       — Молчи, — прошептал Юнги ему в волосы, и его собственный голос дрогнул. — Все образуется. Слышишь? Все наладится.       Он говорил это не потому, что верил в это, а потому что это была единственная правда, которую Юнги мог ему предложить в эту секунду. Правда своего присутствия. Голая. Неприкрытая. Недостаточная.       — Ты не один, — прошептал он, и слова прозвучали чужими, плоскими. — Мы что-нибудь придумаем. Вместе.       Слово «вместе» прозвучало как клятва. Как приговор. Как единственно возможный путь вперед.       Чимин не ответил. Но его сжатые кулаки постепенно разжались. Напряжение стало понемногу уходить из его спины, сменяясь тяжелой, истощенной расслабленностью. Он больше не плакал — просто дышал, глубоко и прерывисто, в ткань пижамы Юнги, и его пальцы все еще цепко держались за его рукав, как утопающий за соломинку.       Старший просто сидел там, на кровати, его собственная пижама была мокрой от холодного пота и чужих слёз, и смотрел, как призрак в его доме медленно возвращается из ада своих воспоминаний. Юнги прошило чувство ледяной, пронизывающей жалости и тяжелой, как свинец, ответственности.       Он привез эту боль в свой дом, и теперь ему приходилось жить с ее ночными криками. А сейчас он сидел, прижимая к себе эту хрупкую, изломанную крепость духа, и понимал, что игра закончилась. Он больше не наблюдатель. Он — участник. Соучастник. И каким-то необъяснимым образом, в этой темноте, с этим дрожащим телом в своих объятиях, он чувствовал себя не в ловушке, а на своем месте. Возможно, впервые в жизни.       Когда дрожь в теле Чимина наконец утихла, сменившись тяжелым, истощенным сном, Юнги осторожно высвободился из его цепкой хватки. Он уложил его на подушку, поправил одеяло и вышел из комнаты, закрыв дверь так тихо, как только мог.       Возвращаться в спальню не было смысла. Сон смыло адреналином, а в голове стоял оглушительный гул — эхо того отчаянного «хён, помоги». Он не мог просто ждать следующего срыва. Он не мог позволить этой тьме поглотить Чимина без боя. Нужен был план. Система. Профессиональный подход.       Юнги прошел в гостиную, упал на диван и достал телефон. Цифры на экране светились безжалостным синим светом: 4:17. Он нашел контакт «Доктор Ким» и набрал номер.       Трубку взяли на четвертый гудок. Голос доктора был низким, спокойным и на удивление ясным для столь раннего часа.       — Доктор Ким у аппарата.       — Это Мин Юнги, — его собственный голос прозвучал хрипло. — Мне нужен сеанс для Чимина.       Короткая пауза. Не удивления, а профессиональной оценки.       — Я слушаю, господин Мин.       — Не у вас в офисе, — Юнги говорил твердо, выверяя каждое слово. Эта идея сформировалась у него в ту самую секунду, когда он держал в своих руках Чимина. — Там он чувствует себя подопытным кроликом. Замыкается. Мне нужно, чтобы вы приехали сюда. К нему домой.       Он сделал ударение на «к нему». Это был не его, Юнги, дом. Это было временное убежище Чимина, и его нужно было укрепить, а не нарушать.       Доктор Ким не стал спорить или задавать лишних вопросов. Истинный профессионал, он понял суть с полуслова.       — Я понимаю. Создание безопасного пространства. Это может быть эффективно. Когда вы предлагаете?       — Как можно скорее. Сегодня. В любое время, которое вам удобно.       — Хорошо. Я освобожу время после обеда. Приеду в три.       — Спасибо, — Юнги выдохнул, и только сейчас почувствовал, какую огромную тяжесть снял с себя этим решением.       Мин положил телефон и провел рукой по лицу. Глаза жгло от усталости, но внутри воцарилось непривычное спокойствие. Теперь он не один — у него есть союзник. Специалист, который знал, что делать.       Возвращаться в спальню не было ни сил, ни желания. Он остался в гостиной, на том самом диване, откуда был слышен каждый шорох из комнаты Чимина. Юнги смотрел, как за огромным окном ночной Сеул постепенно сдает позиции утру, и первые лучи солнца окрашивают небо в бледно-розовые тона, и слушал тишину, доносящуюся из соседней комнаты.       Только когда за окном окончательно рассвело, а в коридоре по-прежнему стояла тишина, Юнги позволил себе обессилено откинуться на спинку дивана и закрыть глаза. Сон накрыл его почти мгновенно — тяжелый, бессознательный, но на этот раз без тревоги. Он сделал все, что мог. Остальное было в руках профессионала. И в хрупких, но не сломленных руках того, кто спал за соседней дверью.       Юнги проснулся от странного ощущения тепла и тяжести. Его сознание медленно возвращалось, и первым делом он почувствовал, что укрыт пледом, которого он на себе не оставлял. А потом он ощутил другое, еще более неожиданное — легкое давление у своего бока.       В немом удивлении приоткрыл лисьи глаза, мгновенно найдя взглядом белую голову, лежащую на подушке рядом. Чимин. Он свернулся калачиком, как котенок, под тем же краем пледа, его лоб прижимался к боку Юнги, искажая тепло. Дыхание было ровным и безмятежным, а на бледном лице не было и следа ночного ужаса — только детская, уязвимая беззащитность.       В груди Юнги что-то екнуло — резкий, горячий толчок, заставивший сердце биться чаще. Не отвращение или раздражение — трепет. Смесь нежности и чего-то острого, первобытно инстинктивного, что заставило его кровь прилить к щекам.       Его рука, будто сама по себе, медленно поднялась и легла ладонью на острый выступ лопатки под тонкой тканью футболки Чимина. Кожа была теплой, а кость — хрупкой, как у птицы.       В ту же секунду Чимин вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза распахнулись, и в них на миг мелькнуло то же самое, неосознанное спокойствие, а затем — стремительно нарастающая паника и стыд. Он резко отодвинулся, разрывая точку соприкосновения, и сел на краю дивана, не глядя на Юнги.       — Я… я вышел попить утром, — голос был хриплым от сна, но в нем уже выстраивалась привычная защитная стена. — А ты тут спал. Было так тихо… и спокойно. Я просто… не устоял.       Паренёк не извинялся. Он констатировал факт, но словах звучало отречение. Отречение от этой мимолетной, невидимой связи, возникшей в полусне. Он отказывался от нее, от этого мгновения слабости, как будто оно было предательством по отношению к самому себе, к своей боли, к памяти Тэхена.       Юнги медленно сел. Ладонь, всего секунду назад лежавшая на его спине, чувствовала пустоту и холод.       — Ничего, — пробормотал он, отводя взгляд. Ему тоже было неловко. Эта внезапная близость обнажила что-то, к чему они оба не были готовы.       Чимин встал, не говоря больше ни слова, и быстро вышел из гостиной, оставив за собой ощущение разорванной нити.       Юнги остался сидеть на диване, все еще чувствуя призрачное тепло у своего бока и острое, колющее чувство потери чего-то, чего у него никогда и не было. Он смотрел на смятое место на диване и понимал, что самая большая битва сейчас — не с демонами Чимина, а с этими стенами, которые тот возводил даже вокруг моментов тихого, бессознательного утешения. И эта битва, похоже, была самой сложной из всех.       Чимин уже почти скрылся в своем коридоре, когда Юнги, все еще сидя на диване, окликнул его:       — Чимин.       Тот остановился, не оборачиваясь, его спина была напряжена струной.       — Доктор Ким будет здесь в три, — сказал Юнги, тщательно подбирая слова. Это был не приказ. Это было предложение. — Давай попробуем дать ему еще один шанс. Здесь.       Секунды тянулись, наполненные тихим щелканьем цифровых часов в гостиной. Юнги видел, как сжимаются кулаки Чимина, как его плечи поднимаются к ушам в знакомом защитном жесте. Но потом, медленно, будто против собственной воли, младший заставил себя кинуть короткий, резкий кивок. Он не сказал ни слова, просто исчез за дверью своей комнаты. Но этого было достаточно. Это была капитуляция, основанная не на слабости, а на той самой, выстраданной ночью решимости — помоги.       Ровно в три в пентхаусе раздался тихий, но на удивление четкий стук. Не настойчивый, а констатирующий: «Я здесь».       Юнги открыл дверь, неконтролируемо нервничая и вместе с тем глупо надеясь. Доктор Ким стоял на пороге не с дипломатичной привычной улыбкой, а с проницательным, почти хищным взглядом, который мгновенно сканировал пространство, будто читая историю по пыли на полках и оттенку света в гостиной. Он был в темном, неброском костюме, а в руках держал не портфель, а старую, потрепанную кожаную папку. Образ дополняли аккуратные, но очевидно дорогие золотые запонки.       — Господин Мин, — кивнул он, и его голос был низким и удивительно спокойным. Он не ждал приглашения, переступил порог и окинул взглядом гостиную. — Комната пациента?       Его манера держаться была лишена обычной врачебной снисходительности. На этот раз в ней была энергия человека, который не боится спуститься в чужие психозы, потому что и в нем самом есть тень той же тьмы.       — Там, — Юнги, сглотнув вязкий комок нервов, вставший поперек глотки, кивнул на дверь.       Доктор Ким направился к ней без колебаний. Он постучал ровно два раза — не спрашивая разрешения, а предупреждая о своем входе — и вошел, закрыв за собой дверь.       Рэпер остался в гостиной, беспомощно оглядывая квартиру, чувствуя себя странно выключенным из процесса, который он же и запустил.       Доктор Ким вошел в комнату и остановился на пороге, его острый взгляд за линзами очков скользнул по задернутым шторам, по немытой чашке на тумбочке, по фигуре на кровати, застывшей в позе полного отречения.       — Атмосферно, — произнес он, и его голос прозвучал не как оценка, а как констатация. — Напоминает мне мою первую квартиру, пропитанную трауром по ушедшему. Только у меня еще плесень по углам росла в виде призраков жены.       Чимин, ожидавший стандартного «Здравствуйте! Как себя чувствуете?», медленно поднял голову. В его потухших глазах мелькнуло недоумение.       Доктор не стал ждать приглашения. Он подошел к креслу в углу, сдул с него невидимую пыль и уселся, положив на колени потрепанную кожаную папку.       — Вы знаете, в чем главная проблема современных психотерапевтов? — спросил он, глядя на Чимина не как на пациента, а как на собеседника. — Они слишком нормальные. Сидят в своих кабинетах цвета успокаивающего бежевого, пьют травяной чай и пытаются впихнуть чужой хаос в свои аккуратные теоретические рамки. Это как пытаться упаковать ураган в целлофановый пакет. Бессмысленно.       Он открыл папку, и вместо стандартных бланков Чимин увидел хаотичные заметки, нарисованные каракули и даже какую-то схему, отдаленно напоминающую взрыв.       — Я не буду спрашивать про ваше детство, — доктор махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Детство у всех примерно одинаковое: одни и те же травмы, но разной степени тяжести. Меня интересует сейчас. Вот этот момент. Где вы сидите в этой комнате и чувствуете, будто вас живьем положили в гроб и закопали, а сверху еще и танцующую труппу пустили. Звуки доносятся, но смысла в них нет. Так?       Чимин замер. Это было… до жути точно. Именно так он и чувствовал себя последние полгода.       — Вы… — он попытался что-то сказать, но голос подвел.       — Я тоже там был, — доктор Ким откинулся на спинку кресла, и его лицо на мгновение исказила гримаса, в которой было больше усталой ярости, чем жалости. — Не в вашем аду, в своем. Где ты каждый день просыпаешься и первое, что видишь в зеркале — это неудачника, который не смог удержать то, что было дороже всего. И ты ненавидишь свое отражение так, что хочется разбить стекло и перерезать себе горло осколком.       В комнате повисла гробовая тишина. Чимин смотрел на него с расширенными от изумления глазами. Этот человек, этот врач… он не просто понимал. Он знал. Он говорил на его языке. Языке саморазрушения и бессильной ярости.       — Как… — Чимин сглотнул. — Как вы…       — Как я вылез? — доктор усмехнулся, и это было невеселое, сухое движение губ. — Я не вылез. Я просто научился с этим жить. Приручил своего демона. Сделал его… советником. Иногда он шепчет мне гениальные вещи. Иногда — полную чушь. Задача — отличать одно от другого.       Он наклонился вперед, и его взгляд снова стал острым, почти маниакальным.       — Ваш демон, судя по всему, шепчет вам только одно: «Ты виноват. Ты должен страдать». И вы слушаетесь. А знаете, что я сделал со своим, когда он начал докучать?       Чимин, завороженный, молча качнул головой.       — Я начал с ним спорить. Вслух. В пустой квартире. — Доктор говорил это с полной серьезностью. — Представляете картину? Солидный мужчина в дорогом костюме орет на стену: «Нет, ты врешь! Я не неудачник, я выжил, черт возьми!». Соседи думали, что я псих. А я просто вел переговоры с частью своего сознания.       Он выдержал паузу, давая Чимину осознать всю сюрреалистичность этого признания.       — И знаете, что? Это сработало. Потому что это честно. Ваша боль — она не аккуратная. Она грязная, истеричная, нелогичная. И бороться с ней нужно ее же методами. Не пытаться ее заткнуть таблетками, а… перекричать. Переубедить. Переиграть.       Чимин сидел, не двигаясь. Впервые за долгие месяцы он чувствовал, что его не пытаются «починить». С ним говорили как с равным. С человеком, который заслуживает права на свою, пусть и уродливую, боль.       — Я… не могу, — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней безнадежности. Был страх. Страх перед тем, чтобы попробовать.       — Не можете спорить? — доктор Ким поднял бровь. — Хорошо. Давайте начнем с малого. Просто… опишите его. Вашего демона. Как он выглядит? Как пахнет? На что похож его голос?       Это был странный, почти бредовый вопрос. Но исходящий от этого немного безумного доктора, он звучал… логично.       Чимин закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.       — Он… холодный, — выдавил он. — Пахнет… льдом и… железом. Как каток после… — он замолк, сжавшись.       — После того, как его помыли от крови, — спокойно договорил доктор. Не с жалостью. Как факт.       Чимин кивнул, не в силах вымолвить слово.       — А голос? — настаивал доктор.       — Он… не говорит. Он… показывает. Картинки. Счастливые. А потом… напоминает, что их больше нет.       Доктор Ким медленно кивнул, делая пометку в своей папке.       — Хорошо. Холодный, безмолвный, показывает картинки. Значит, наш противник — немой режиссер-садист. Отличный образ. С ним уже можно работать.       Чимин смотрел на него, и в его глазах, помимо изнемождения, появилось нечто новое — слабый, недоуменный интерес. Этот человек не боялся его тьмы. Он видел в ней структуру, логику, противника, которого можно анализировать и побеждать. И эта его собственная, профессиональная мания, его готовность спуститься на дно вместе с пациентом, была пугающей, но невероятно подкупающей.       Он помолчал, давая словам осесть.       — Юнги говорит, вы не хотите быть подопытным кроликом. Я вас понимаю. Надоело, когда ковыряются в мозгу, как в плохо приготовленном салате. Поэтому давайте договоримся: сегодня никаких «расскажите о своем детстве». Сегодня мы будем… взламывать систему, а на десерт выпустим ярость. Понемногу, дозированно, чтобы она не поглотила вас.       Он выдержал паузу, наблюдая, как в глазах Чимина вспыхивает слабый, едва уловимый огонек интереса. Не доверия еще, но любопытства.       — Ваш разум сейчас — это крепость, — продолжил доктор, его пальцы постукивали по кожаному переплету папки. — Окруженная рвами с болью и стенами из вины. И там, внутри, сидите вы. Настоящий вы. Не тот, что сломлен, а тот, что просто не может найти выход. И ключ от ворот… — он сделал театральную паузу, — …часто лежит не в самом страшном воспоминании, а в самом светлом. Потому что контраст убивает.       Чимин нервно, даже испуганно, сглотнул. Его пальцы судорожно сжали край матраса.       — Я… не могу их трогать. Эти воспоминания. Они… горят.       — Именно потому и надо, — голос доктора стал жестче, почти приказным. — Не убегать от них. А пройти сквозь них. Как сквозь огонь. Да, будет больно. Но это единственный способ потушить пожар. Вы не хотите, чтобы этот пожар спалил все, что в вас осталось? Ради тех, кого вы в этих воспоминаниях любили?       Он снова попал в цель. Чимин вздрогнул, и по его лицу пробежала судорога. Он закрыл глаза, но на этот раз не чтобы спрятаться, а чтобы сосредоточиться и попробовать озвучить то, что пылает в душе лесным пожаром, выжигая, уродуя и обугливая оставшееся.       — Мороженое, — вдруг выдохнул он, сам удивляясь своему голосу. — На футболке Хосока. Оно было… липкое. И пахло травой. А он… он так смеялся.       Слова давились, вылезая клочьями, но они были. Это был не связный рассказ, а разрозненные обрывки. Но впервые это были не обрывки кошмара, а обрывки жизни.       Доктор Ким не перебивал. Он сидел неподвижно, как скала, и его цепкий, маниакальный взгляд был теперь направлен не на анализ, а на поддержку. Он был якорем, позволяя Чимину нырять в свои воспоминания, не боясь захлебнуться.       — Он… Тэхен… — Чимин сжал виски, но не столько от боли, сколько от усилия. — Он сказал… «Наш замок». Про квартиру. И… и мы так глупо смеялись…       Из его глаз потекли слезы. Выпущенная наконец наружу острая пронзительная тоска стекала хрустальными каплями с длинных дрожащих ресниц. Тоска по чему-то настоящему. По чему-то, что было его.       Доктор Ким медленно кивнул.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо. Вы не убежали. Вы посмотрели в лицо призраку, и он не испепелил вас. Он просто… напомнил, кто вы есть. Вернее, кем вы были. А кем вы станете — решать вам. Теперь десерт, который я обещал.       Он поднялся и молча вышел из комнаты, чуть не ударив дверью по носу Юнги, который очевидно позорно подслушивал и был пойман с поличным. Чимин, однако, этого не заметил, слишком потрясенный этим крохотным в масштабах его проблемы, но огромным в масштабах его души шагом.       Вернулся доктор Ким с небольшой стопкой фарфоровых тарелок, наверняка дорогущих, как и все в этой квартире. Юнги маячил за спиной, бросая настороженные взгляды.       — А вот и десерт. Сейчас, как бы это ни звучало банально, будем бить посуду. — Он по-хулигански улыбнулся Чимину, кивая на тарелки, поставленные на стол, и закрыл дверь в комнату.       — Нельзя. Это Юнги-хёна. — Чимин посмотрел на доктора, как на ненормального.       Доктор, как и Юнги, отметил эту степень доверия, связанную с обращением, поставил мысленную галочку и невозмутимо продолжил.       — Ну, как хотите. А я вот с удовольствием. Неделька, знаете ли, была еще та. Кроме того, господин Мин великодушно отдал в наше распоряжение эту прекрасную часть сервиза.       Не проронив больше ни слова, доктор замахнулся и запустил первую тарелку в стену. Она с тихим звоном раскололась на десятки острых черепков. Мистер Ким протянул вторую Чимину и тот, все еще сомневаясь, сжал на тонких прохладных краях свои пальцы. Он чувствовал себя идиотом. Но что-то внутри, какая-то натянутая до предела струна дрогнула. Его тарелка влетела с стену со звоном всех его разбившихся надежд. Это было глупо, по-детски, но один из тугих узлов на душе мальчишки будто бы чуть ослаб, позволяя дышать глубже.       — Да ты профи, Чимин! — подбадривал его доктор с одобрительной улыбкой. — Давай, покажи класс! Выпусти эту ярость.       Вслед за третьей тарелкой полетела четвертая, пятая. Какое-то непонятное, трудноидентифицируемое чувство поднималось в груди Чимина, на время отодвигая весь негатив в душе. Потом это чувство прорвалось. Сначала тихим хихиканьем, потом сдавленным смешком, а потом — громким, искренним, почти истеричным смехом, которого не было слышно в этих стенах никогда.       Юнги, вдруг услышавший из-за двери помимо звука бьющихся тарелок громкий искренний смех младшего, подумал, что ему послышалось. Он просто не мог и дальше оставаться за дверью, тихонько приоткрывая ее, стараясь быть незамеченным. Вид смеющегося Чимина врезался в него с силой локомотива. Хотелось потереть глаза или встряхнуть пацана за плечи — вдруг истерика. Но нет, глаза, обычно пустые или полные боли, сейчас сияли. Щеки покраснели. Парнишка хохотал, замахиваясь для следующего броска, и в этот момент Юнги был готов скупить всю посуду в мире, лишь бы этот звук никогда не прекращался. Он тихо прикрыл дверь, чтобы не спугнуть хрупкое чудо, и прислонился лбом к прохладной стене в коридоре, слушая этот диковинный для его дома концерт — симфонию бьющегося фарфора и чистого, живого смеха       Когда от последней тарелки остались лишь жалкие черепки, смех Чимина стих, а грудь тяжело вздымалась. Он стоял, глядя на результаты этой вспышки и свободный восторг медленно затягивался знакомой рябью стыда и приближающейся раковиной отчаяния. Улыбка, которая все еще висела призраком на губах, снова померкла.       — Опустошенность — это неплохо, Чимин. Вполне объяснимо, — мягко сказал доктор Ким, осторожно переступая через осколки. — Я считаю, сегодняшняя встреча прошла прекрасно, ты большой молодец. Но впереди еще много работы.              Доктор Ким по-отечески слегка потрепал плечо Чимина и вышел из комнаты.       Младший не провожал, не смотрел на него, он сидел, уставившись в свои сжатые кулаки, но его поза была уже не такой сломленной. В воздухе комнаты витало не гнетущее молчание, а тяжелая, но чистая тишина после бури.       Когда доктор снова встретился взглядом с Юнги, его лицо было усталым, но удовлетворенным. Мин, уже ждавший в гостиной, поднял на него вопросительный взгляд.       — Он услышан, — коротко подвел итог доктор Ким. — Это начало. Теперь главное — не дать ему снова захлопнуть дверь. Ему нужно… за что-то держаться в настоящем. Что-то, что не связано с прошлым.       И его взгляд, полный понимания, скользнул по Юнги. Потому что в этом стерильном пентхаусе, за пределами комнаты с призраками, был только он.       Впервые Чимин почувствовал не просто пустоту после сеанса. Он почувствовал усталость после битвы. А где есть битва, там есть и шанс на победу.