Второй шанс или Волшебные приключения тети Петуньи

Петунья припомнила явившуюся ей в бреду битву – все эти демоны, скелеты, ужасная магия – и согласилась. Да, не хотелось бы ей туда попасть. У нее и раньше, по скупым рассказам Лии, сложилась в голове нелестная картина – что это за мир такой, где мать приносит в жертву своего ребенка?! – а теперь ей и вовсе не хотелось оказаться даже близко от него. – Наверное, там есть что-то, что имеет отношение к братьям, – предположила она. – Но, может, мне просто нужно стать достаточно сильной? И тогда я справлюсь? Фэанаро покачал головой. – Санктуарий страшен не войной. А тем, что оттуда нельзя уйти самостоятельно. Однажды ввязавшись в войну, навсегда увязаешь в бесконечной череде смертей и воскрешений, пока не врастаешь в тот мир корнями. Покинуть его можно только при помощи извне. Звучало достаточно неприятно. Но в такой погожий денек просто невозможно было думать о чем-то мрачном, и Петунья деловито предположила: – Ну, тогда мне придется найти себе помощника. Ты так не думаешь? Кстати, а тот сияющий человек, который командовал армией людей. Кто он? Может, он сможет помочь? Раз уж я его увидела? И он ее тоже увидел, но этого-то она, конечно, не скажет. Потому что не разобралась еще, от чего так быстро начинает биться сердце, и в груди рождается странное и томительное, отчего хочется то ли плакать, то ли смеяться, а то и вовсе отрастить крылья и улететь на самый край земли, где можно не беспокоиться о всяких странностях. Отец ответил, что это, скорее всего, ангел, и небрежно добавил, что не стоит слишком уж на него рассчитывать. В Санктуарии сторона ангелов лишь немногим лучше противоположной, и беспокоятся создания света в первую очередь о самих себе. А люди в их глазах лишь незначительно отличаются от демонов. – О, – только и сказала Петунья. Отец потрепал ее по голове: – Не бери в голову. Нет смысла переживать о чем-то настолько отдаленном, – и спросил как-то некстати: – Ты играешь в шахматы? Петунья поморгала. Казалось бы, где рассказ о страстях, царящих в каком-то далеком мире, а где – шахматы, но послушно ответила: – Немного. Когда я была маленькой, мистер Эванс учил меня. Но не то что бы я очень много запомнила. Отец ободряюще улыбнулся. – Ничего страшного. Понемногу научишься. Шахматы отлично развивают логику и умение планировать, а также благотворно влияют на формирование духовного сознания. Сыграем? Петунья согласилась. Она бросила еще один взгляд на горизонт и прищурилась. Глаз уколола маленькая яркая звездочка, так странно сияющая посреди небосвода, залитого солнечным светом. Она приставила ладонь козырьком ко лбу и вгляделась в синюю даль. Но звездочка, раз показавшись, больше не попадалась ей на глаза. Отец разложил на пледе шахматную доску и расставил на ней фигуры. Петунье выпало играть белыми. – Такая красота! – не сдержалась Петунья, когда взяла одну из фигур посмотреть. И доска, и каждая фигура, любовно вырезанные из дерева, были настоящим произведением искусства. В каждой линии неоспоримо чувствовалась рука мастера, но почему-то ей показалось, что эти шахматы делал не отец. – Это ведь не ты их сделал, да? Фэанаро кивнул: – Твоя мать. Еще очень давно, – и показал ей на доску. – Твой ход первый. Знаешь, как ходить? Петунья, конечно же, знала. Она вернула фигуру на место и уверенно сходила пешкой е2-е4. – Классический ход новичка, – прокомментировал отец, отвечая своим ходом. Он выдвинул черную пешку на клетку е5, преградив путь белым. – Чем собираешься ответить? Петунья посмотрела на доску. Ее шахматный опыт и правда был не так уж и велик, но когда-то, в надежде угодить мистеру Эвансу и получить долю «родительского» внимания, она проштудировала сборник этюдов для начинающих, наивно веря, что их редкие, от случая к случаю, посиделки за доской превратятся в нечто большее. В традицию отца и дочери, например… Дурацкая была затея, откровенно говоря. Мистер Эванс вскоре потерял интерес к игре с ней, а миссис Эванс и вовсе не нравилось такое недевочковое увлечение. Все слова о том, что девочки тоже могут играть в шахматы, и что существуют даже женщины-гроссмейстеры, она пропускала мимо ушей и обязательно находила Петунье другое, более приземленное дело. В конце концов, бессистемные знания и вовсе выветрились у нее из головы. Ну, или так было до того, как Петунья попала на ферму. В ее памяти книжка с этюдами зашелестела страницами и открылась на схеме, которая когда-то особенно ей понравилась. Петунья улыбнулась и решительно сходила конем на ф3. – Кажется, я знаю эту партию, – с легким проблеском азарта пробормотал Фэанаро и тоже сделал ход конем, поставив его на с6. – Я нашла ее сборнике этюдов для начинающих, – сказала Петунья, передвигая своего правого епископа на с4. Отец тут же отреагировал зеркально, поставив своего епископа на с5. Она задумалась над доской, а потом передвинула пешку на с3, поставив ее прямо за спиной белого епископа. – Хорошее начало для обучающей партии, – согласился отец и сделал свой ход. Солнце неторопливо катилось по небу, морские волны ритмично бились о берег. Звери, наигравшись, вышли на пляж и вскоре уснули, расположившись на мягком, нагретом песке. Только тихий стук шахматных фигур да крики чаек нарушали тишину этого места. Отец играл смело и дерзко, атакуя редеющие ряды белых фигур с изощренностью опытного полководца. Петунья явно сдавала позиции и, пыхтя от натуги, пыталась найти хоть какой-то выход. Но все больше и больше разочаровывалась в своих навыках. Пока, вдруг, не догадалась, что своими ходами отец мягко подсказывает ей лучшие направления для атаки и защиты. Стоило ей понять это, как партия немного выровнялась. Конечно, в итоге она получила заслуженный мат, но, хотя бы, ее поражение было не таким жалким, каким могло быть. Отец лучился довольством. Не своей победой, а тем, что Петунья поняла его намеки. Он сказал, что оставит этот набор, а ей следует время от времени повторять эту партию и изучать другие. – Раз уж тебе теперь нечем заняться, – с доброй насмешкой сказал он, и Петунья демонстративно надулась. Пока отец убирал шахматы, Петунья праздно озиралась по сторонам. Сперва она взглянула наверх и констатировала, что солнце уже перевалило зенит, и, значит, скоро время обеда. Потом перевела взгляд на спящих зверей и умилилась – котики задремали под боком у оленя. А когда посмотрела на море, то не поверила своим глазам. Далеко впереди показался туго натянутый треугольник паруса, и над ним сияла та самая яркая звездочка. – Папа, смотри, корабль! – она вскочила на ноги и, охваченная волнением, побежала на мостки. Будто оттуда было лучше видно. Фэанаро вскоре присоединился к ней, посмотрел вдаль и кивнул, будто каждый день встречал на этом берегу корабли. – Вот как причалит, сядем обедать, – и повернул назад. – Пойдем, накроем пока. Петунья вновь оглянулась на корабль – он стал чуточку ближе – и побежала следом, на ходу крича, что она первый раз видит здесь корабль! Ты понимаешь, папа? Впервые! Еще ни разу не было! Отец посмеивался и отвечал, что, может, еще не раз доведется их увидеть. Они расстелили поверх пледа скатерть, и Петунья любовно разгладила складки, наслаждаясь крепкими переплетениями нитей. Эту скатерть, как и салфетки, она купила у дядюшки Бальбо просто по случаю, потому что душе захотелось чего-нибудь красивого в дом, но так и забыла про нее. В четыре руки они поставили еду и напитки, разложили тарелки и приборы. Тарелок, к слову, было всего три, будто отец заранее знал, сколько гостей к ним присоединится. Петунья оглянулась на море. Корабль быстро приближался. На его туго натянутом парусе красовался герб – темный ромб, внутри которого белая шестиконечная звезда была вписана в голубой круг. Нос корабля украшала изящная фигура лебедя, и за штурвалом стоял капитан. А больше никого не было видно. Попутный ветер быстро гнал корабль в сторону пляжа. Чем скорее он приближался, тем яснее становилось, что кораблик невелик и вряд ли может нести большой экипаж. Похоже, и вовсе одного человека! Петунье даже стало жаль одинокого капитана на палубе. Бедняга! Ему, наверное, давно уже не с кем было поговорить! – Папа, а ты знаешь кто это? – спросила она тихо, наблюдая, как моряк ловко пришвартовывает свой небольшой корабль к мосткам и сходит на землю. – Скоро узнаешь, – так же тихо ответил ей отец. Он шел к ним раскачивающейся моряцкой походкой, высокий и золотоволосый, с обветренным, но неожиданно бледным лицом, тогда как моряки обычно загорелы до черноты. Голубые, как небо, одежды были украшены золотой вышивкой, а на груди темнел тот же, что и на парусе, герб. В чертах его лица отчетливо виделась кровь эльфов, и он обрадовался, когда разглядел их лица. Отец поднял руку в приветствии: – Айя, Эарендиль! Твой путь во тьме был долог и опасен. Раздели с нами трапезу и отдохни, ведь на этом берегу нет ни тьмы, ни крови. А если захочешь рассказать о своих странствиях, то мы с дочерью с удовольствием послушаем.