Второй шанс или Волшебные приключения тети Петуньи

Петунья изо всех сил прикусила щеку изнутри, чтоб не ляпнуть нечто вроде: да ладно?! Это кровный отец Элроса? Они же совершенно не похожи! Эарендиль охотно согласился принять их приглашение. Казалось, он радовался не столько еде, сколько общению. Однако, он не знал их имен, и Фэанаро представил их обоих. Если гость и удивился, то не подал виду, а лишь сердечно сообщил, что рад знакомству. А Петунья бросила любопытный взгляд на сияющий сильмарилл. Так вот он какой! Совершенно невероятный! Наверное, когда они сияли все вместе, устоять перед их красотой и впрямь было совершенно невозможно! Она дернула отца за рукав. Он повернулся, слегка вскинув бровь, и сразу понял ее беспокойство. Он покачал головой, а Эаредиль добавил: – Клятва давно исполнена. Не беспокойся, юная дева. Кстати, могу я звать тебя тетей? Кажется, ты приходишься моей матери троюродной теткой… – он быстро посчитал, для наглядности загибая пальцы, степени родства и подтвердил, что именно так. В этот момент на его месте Петунья увидела другого своего племянника, и все ее вопросы относительно их сходства исчезли. Похожи. Еще как похожи! – Давай без церемоний, родич, – она неловко хохотнула. – Обращайся ко мне по имени. Эарендиль в ответ предложил ей ту же любезность, и они скрепили это решение рукопожатием. Руки у знаменитого небоплавателя были сухие и твердые, и самую чуточку прохладные. Они расположились вокруг скатерти, Петунья разлила одуванчиковое вино по бокалам – кто знает, откуда отец их взял, в ее домике таких отродясь не водилось, – а потом отец поднял свой бокал и произнес коротенький, всего-то на пару дюжин слов, тост о встрече родичей после стольких лет разлуки. Бокалы зазвенели, когда соприкоснулись друг с другом, и ярко-желтое вино плеснулось от этого движения. Выпили. Эарендиль пил, зажмурившись, по его довольному виду было понятно, что вино пришлось ему по вкусу. Отец, который первый раз пробовал результаты ее труда, тоже отдал должное и сказал несколько слов похвалы. Петунья почувствовала себя крайне польщенной. – Давно уже мне не приходилось пить ничего столь же восхитительного, – с некоторой печалью произнес Эарендиль. Он крутил пустой бокал в руках, рассеянно наблюдая как капельки вина скользят по стенкам. Он перевел взгляд на еду и вздохнул. – И есть тоже… – он положил в рот кусочек омлета и принялся медленно жевать. Петунья замерла с вилкой у рта. – А как же ты тогда? – Она попыталась представить, какая бездна лет прошла с того момента, как он, если верить книгам, стал звездой на небосклоне, и у нее голова закружилась. Как можно столько времени обходиться без еды, даже если ты сто тысяч раз эльф?! Эарендиль сделал небольшой поклон в сторону Фэанаро. – Это все благодаря Камню. С тех пор, как Валар в великой мудрости своей, – лишь очень изощренный слух мог услышать в его голосе легкие, почти незаметные нотки недовольства, – поручили мне нести стражу у Врат Ночи, все смертные желания и потребности покинули меня. Петунья прониклась и поспешила положить ему добавки и вновь наполнила его кубок. Немного перекусили. Эарендиль, на правах гостя, поднял кубок и не так красиво, но очень проникновенно сказал, как счастлив он впервые сойти на твердую землю и, более того, встретить на ней родичей и разделить с ними трапезу. Заканчивая тост, он поблагодарил их за радушный прием и пожелал им благополучия и процветания. – Похоже, твоя служба выдалась сложной, – как бы между прочим заметил Фэанаро, и Эарендиль горячо согласился. От вина, которого он давно не пил, его немножко повело, щеки его раскраснелись, а глаза засверкали не хуже сильмарилла. Слова о том, какие тяготы и лишения подстерегали его у Врат Ночи, одно за другим слетали с его языка, и Петунья насторожила уши. Когда Валар выдворили Моргота прочь за пределы Арды и закрыли за ним Врата Ночи, они приставили к ним в качестве бессменного стража Эарендиля, ибо ему, как было предречено, более не было места ни среди смертных, ни среди бессмертных. – А я никогда не хотел ни доли эльфийской, ни провести вечность оторванным от семьи, – добавил он. Там, на недосягаемой высоте, среди пустоты и темноты, которую разгонял только свет чудесного сильмарилла, Эарендиль был совсем один. Только беззвучные песни Камня да ругань и жалобы Моргота, доносящиеся сквозь Врата Ночи, скрашивали его одиночество. – Камень умеет петь? – удивилась Петунья и снова посмотрела на сильмарилл. Эарендиль пошевелил пальцами, подбирая слова: – Это словно волны, как на море, только в пустоте. Их слышно не ушами, а всем телом… а, мне сложно объяснить! Спроси меня про течения или морских зверей, или как прокладывать путь по звездам – это я знаю! А вот это… – он махнул рукой, признавая свою некомпетентность. – Я потом объясню, – сказал отец и сделал Эарендилю знак продолжать. Он казался странно заинтересованным этим рассказом. Плач и ругань прекратились однажды. Эарендиль, которому раз в год было позволено видеться с женой, что жила в высокой башне у берегов Великого Моря, получил известия, что Саурон, ближайший и вернейший прислужник низложенного Валы, набрал силу и обратил во тьму великое королевство Нуменор. То самое, первым королем которого был Элрос. – Ты, Фэанаро, наверное, не знаешь, что последние короли Нуменора провозгласили Моргота единственным богом, возвели в его честь храм, а Саурон стал в том храме главным жрецом? Фэанаро ответил, что кое-что слышал об этом, и Эарендиль немного расширил свое объяснение. Петунья молча слушала рассказ о том, как великая страна скатывалась к своему концу, а перед ее глазами встала картина огромной волны, готовой вот-вот обрушиться на город и его жителей, и маленькая фигурка наверху полуразрушенного храма. – …и тогда он засмеялся, – со значением произнес Эарендиль. – Как безумец, что, конечно, неудивительно. В то время я, к стыду своему, не заметил, что Врата Ночи слегка приоткрылись – на едва заметную щель, – но этого хватило, чтобы Моргот протянул к Арде тончайшую нить остатков своей силы. Я и сейчас не понимаю, как такое могло случиться. Фэанаро положил ему еще салата, а Петунья подлила вина. Они выпили, и Фэанаро объяснил, что, скорее всего, причиной тому стали кровавые жертвы, приносимые нуменорцами в честь Моргота. Эарендиль и сам, видимо, думал о таком объяснении, потому что согласился с ним. Под комплименты повару и виноделу, они расправились с остатками еды и вина. Потом Петунья убрала тарелки и приборы в корзину, а отец сделал финт рукой и поставил в центр скатерти блестящий, пышущий паром горячий самовар. Ножки его были как корни дерева, ручки как  цветущие ветви, а на крышке сидели певчие птицы, и, когда из самовара вырывался пар, они принимались щебетать на разные голоса. – О, какая прелесть, папа! – Петунья от чувств захлопала в ладоши. Но чудеса на этом не закончились. Следом отец поставил три чайные пары. Поверхность чашек и блюдец переливалась перламутром, по краю шла золотая кайма. И на каждой чашке была нарисована крохотная миниатюра. Петунья взяла свою чашку и раскрыла рот от восторга. Миниатюра изображала супружескую пару, занятую работой. Женщина, чьи волосы сияли лунным серебром, вышивала на пяльцах, а ее супруг, чьи длинные темные волосы удерживала тесьма, ткал ковер на большом вертикальном станке. На чашке Фэанаро были изображены он сам с кузнечным молотом в руках и мать с долотом и зубилом, и рядом с ней стоял причудливый кусок камня. Тогда Петунья перевела взгляд на чашку, что досталась Эарендилю. На той миниатюре супружеская пара занималась музицированием. Уже знакомый ей темноволосый эльда играл на кифаре, как у Аполлона, а его золотоволосая супруга подыгрывала ему на небольшой двурогой дудочке. Отец заметил ее взгляд и предложил: – Хочешь поменяться? – Ну нет, – Петунья обхватила чашку обеими руками. – Мне нравится эта, с бабушкой и дедушкой! Тут Эарендиль тоже обратил внимание на миниатюру, разглядел ее и разулыбался. – Никогда не встречал их, – пробормотал он, крутя чашку во все стороны. – Однако же, какое великолепное мастерство! – Тут его осенила запоздалая мысль, и он взглянул на Фэанаро: – Помнится, мне как-то говорили, что ты не жаловал моего деда… Однако тот нисколько не рассердился, а спокойно ответил: – Несмотря на то, что мне было грустно, я всегда знал, что отец счастлив с госпожой Индис. Даже если твой дед порой изрядно меня раздражал. К чаю прекрасно подошло ассорти из сладких конвертиков Лии. Они вновь отставили в сторону разговоры о древнем Черном Враге всего живого и отдали должное кулинарным способностям демоницы-полукровки. – И что, он все еще смеется? – спросил отец, продолжая их разговор. Эарендиль покачал головой. – С того дня, как Нуменор ушел на морское дно, а Аман был отделен от Арды, я его не слышал… да и, признаться, не обращал на него внимания. В те дни я пытался найти путь обратно к берегам Великого Моря, но так и не преуспел… – Итак, – тут голос Фэанаро зазвучал гулко и мощно, и весь мир на мгновение сосредоточился вокруг них троих, – они оставили тебя нести бессрочную стражу у Врат Ночи, быть путеводной звездой путникам на земле, в то же время как сам ты пребывал в темноте без направления или путеводного огня. Эарендиль молча кивнул. Выпитое впервые за столько тысяч лет вино заставило его расслабиться и открыться, и на его лице проступили и тоска по родным, и нежелание возвращаться на небеса, и смирение перед неотвратимой необходимостью так поступить. Сильмарилл, услышав голос своего создателя, сверкнул особенно ярко и запел. Петунья сразу поняла, что ранее пытался объяснить мореход. Это словно беззвучные волны катались через пространство, и внутри ее тела превращались в невыразимо прекрасную музыку, равной которой она никогда не слышала. В песне этой было все: радость долгожданной встречи и грусть долгой разлуки, горечь о пролитой крови и благодарность за появление на свет. А еще просьба. Петунья и Фэанаро переглянулись. Они оба услышали, и оба поняли. Эарендиль слушал песню сильмарилла, закрыв глаза и подставив не тронутое загаром лицо солнечным лучам. Когда же последний звук стих, он открыл глаза и уставился на солнце немигающим взглядом. Потом вздохнул и горько обронил: – Если бы я мог не возвращаться… – И только то? – удивился отец и поднялся на ноги. – Отправить тебя в Аман я не могу, но здесь можешь оставаться столько, сколько угодно. Или отправиться куда глаза глядят. Сказав так, он взбежал на мостки, направляясь к кораблику. Несколько мгновений Эарендиль непонимающе смотрел ему вслед, а потом его осенило, он подхватился с места и побежал следом. Петунья рванула за ним. Эарендиль не успел самую чуточку. То ли потому, что Фэанаро был так быстр, то ли потому, что в последний момент Петунья повисла у него на руке, или, может, не так уж сильно ему хотелось возвращаться к своей одинокой вахте. Фэанаро перерезал швартовы взявшимся из ниоткуда ножом, а потом, обеими руками упершись о борт, толкнул судно прочь от берега. Игривая волна подхватила кораблик и понесла в открытое море. Когда он отошел подальше, стала видна надпись на его борту: «Вингилотэ», Пенный цветок. Эарендиль замер, будто не веря, что корабль уходит в море без него. Сильмарилл на верхушке мачты засиял так, как никогда прежде, и часть его сияния сгустилась в человекоподобную фигуру, которая заняла место у штурвала. Новый капитан резко крутанул штурвал. Кораблик накренился и начал медленно разворачиваться носом в сторону горизонта. На прощание человек-из-света поднял руку и помахал им. Эарендиль машинально поднял свою и помахал в ответ. Вингилот уходил прочь, и сильмарилл на его мачте пел. Пел о сброшенном бремени и лежащем впереди безграничном пути. Пел о расставании с тем, с кем делил тяготы странствий в темноте. Пел о новых встречах и новых приключениях, что ждали их всех. Корабль ушел, растаяв в воздухе на полпути к горизонту. Рука Эарендиля, еще поднятая в прощальном взмахе, резко упала, и он сам обмяк, обрушившись на Петунью всем своим весом. Петунья заглянула ему в лицо и тихонько рассмеялась. Легендарный мореход спал блаженным сном человека, над которым не висел больше дамоклов меч бесконечного долга.