Кибер-Лето

Отправить деньги Броку Рамлоу казалось правильным поступком. Отчасти Баки тешил свои хотелки, отчасти шел на поводу у сентиментальности. Да, пришлось перестраховаться и сделать перевод в рублях, не конвертируя в Кибер-бонусы, но так даже лучше – меньше следов в Сети, меньше вероятности быть рассекреченным. Баки был рад иметь старые связи на родине, да и мировая реформа была проведена на его взгляд, хоть и бессмысленно, но выгодно лично для него. После Технического Скачка мировая валюта сменила название с неудобных евро, на неудобные рубли и, вот сюрприз, так и осталась неудобной. Стив же предпочитал старые добрые доллары. Они со Стивом обитали в лучшей версии загибающегося мира – у них тоже не всё просто было с экологией здесь, в Верхнем Белт Сити, но дышать можно было без респиратора, днём можно было не включать свет, а воду нужно было прогнать через фильтры всего дважды. Баки не нравился новый мир. Он помнил другой, совсем другой... Родившись на рубеже столетий, он застал времена Единой земли, без катаклизмов и сбоев принимавшей всех людей. Он помнил зелёные деревья, голубое небо и море. Помнил, как небоскрёбами называли дома в сто этажей. Помнил машины, которые считались тем дороже, чем ниже прижимались к земле... Куда всё ушло... – О чем задумался? Стив умел двигаться бесшумно, когда у него было на то настроение – ни один привод его роботизированного тела не жужжал. Он сел рядом, на диванчик, повернутый к панорамном у окну. Стив работал на Мировое правительство, а теперь и Баки работал туда же, так что они могли позволить себе эту шикарную квартиру. Больше не надо было выгрызать себе жизнь ни на Гладиаторской Арене, ни вне её. – О том, что он такой же, как мы. Огромный голографический котёнок на соседней крыше игрался с клубком. Баки всё казалось, что рано или поздно свалится или он, или клубок, и будет лететь вниз, до самого Нижнего города, а может и ниже, прямиком в Ад. И даже там будет таким кислотно-светящимся. Баки знал, как это бывает. Он столько раз падал сам, что перестал даже бояться высоты. Хотя раньше... – Яшка! Бакинцев, выходи! Солнце светило из-за соседнего дома, мельтеша в липовых листьях. Пахло жарой и пылью, а до стекла долетали камушки, которые Мишка кидал снизу. То ли Мишка был метким, то ли попасть в окно третьего этажа было легко. Баки – тогда ещё Яшка – невероятно хотел гулять. Помимо Мишки его там ждал футбольный мяч, старый асфальт, расчерченный квадратом, удобная корявая ветка дерева, на которой можно было хоть спать, а в кармане шорт горела новая упаковка с десяткой соток. Но ещё Баки ждали экзамены в будущем году и гора задач для подготовки, а поэтому он был вынужден игнорировать и зов Мишки, и солнечные лучи, и все свои хочу. – Яшка! – Он занят! – крикнула мама из соседнего окна таким тоном, что Баки понял - Мишка больше не позовет. Кто придумал эти колледжи после девятого! Кто придумал ПТУ, шараги, училища, техникумы и прочие заведения, куда должны идти те, кому ни туда, ни сюда? Баки, может, хотел в эту дурацкую армию, может, он хотел пару лет от учиться, получить звание и дальше жить хорошо, но... Ему было всего навсего пятнадцать. Что он мог возразить маме, да и сестрам? Единственный мужчина в семье, которой не хватает пенсии по потере кормильца даже на еду. – Я уже потеряла вашего отца в горячей точке, тебя я туда же не пущу! И Баки смирился. Он невероятно хотел вырваться из своего города, хотел славы при жизни, а не как у отца, в виде звёздочки на бархатной подложке в шкафу, он хотел друзей, семью... Родине служить хотел. Но из их закрытого военного городка было всего два выхода – служба по контракту или один из двух колледжей, аграрный или экономический. Из двух зол Баки выбирал последнее. А Мишка собирался свалить в город покрупнее. Мишке везло... Баки увидел его неделю спустя, на остановке, оба спустились купить мороженого и жвачек за пятьдесят копеек. И то, как продавщица отсчитывала монетки, припечатывая их к бортику лотка, стало отсчётом конца. – Яшк, пошли вечером на недострой? Мишка уже сунул в рот Турбо и уже работал челюстями, чтобы поскорее раздуть пузырь. Баки же нахмурился. Последнее, что было ему нужно, это домашний арест за хулиганство. Но с другой стороны... – А пошли. Гулять по стройке было интересно. Гопники скидывали туда пустые сумки и очищенные кошельки, нерадивые школьники прятали запретные книжки и журналы с голыми тётками, а пьющий люд стаскивал туда старый хлам типа дисковых телефонов, ведь у всех уже были с кнопками. Баки как знал, что нужно было ограничиться первыми двумя этажами и поразбирать завалы, а не лезть на самую верхотуру. – Да ладно тебе, Бакицкий! Боишься штанишки запачкать, что мамка заругает? Мужик ты или нет? Лезь давай. Мишка тянул ему руку с верхнего этажа, куда даже лестницы не было, только зияющие пустотой провалы в лифтовую шахту и пустые пролёты. Арматура торчала из бетона в стороны, при желании можно было бы и залезть, но от сухости всё крошилось и, проследив полёт мелкого камушка с десятого этажа до земли, Баки лезть расхотелось. Но... Что сказал бы отец? Что он трус? Как его собирали по кускам, он не запомнил. Память сохранила какие-то вспышки – кровавая полоса на камнях, обрубок вместо руки, штыри, торчащие из плеча, облако, похожее на корову, где-то в дыре над головой... Значительный кусок своей истории Баки знал только по записям. Если КГБ где-то в стране и вымирало, то точно не в их закрытом городке. Его доставили в больницу довольно быстро, успели временно стабилизировать, но чтобы спасти, нужны были столичные активы. А попасть в закрытые клиники с экспериментальными наработками по лечению доступно было далеко не всем. Отчаявшаяся мать подписала бумаги, отдавая его на попечение врачам-новаторам, лишь бы жил. И он жил. В него накачивали химию, на нем ставили опыты и всячески испытывали организм на прочность. Ему уже не хотелось ни в армию, ни в ПТУ. Ему хотелось умереть. А КГБ хотелось сделать технический прорыв. И они его сделали, правда, предварительно запихнув Баки в ледяную капсулу и забыв там лет на сто. Проснулся он уже в новом мире, семнадцатилетний и абсолютно неприспособленный к новому миру. Только-только отгремела Мировая война, только-только человечество освоило новые прорывные технологии. Техники стало безумно много, фармацевтика и кибернетика шагнули так далеко, что оглянувшись, Баки даже не вспомнил бы ни Мишку, ни свой городок. Мир изменился, а КГБ осталось прежним. Оно сменило название и возобновило свои эксперименты. Баки обзавелся механической рукой из какого-то нового полимера, обзавелся датчиками и магнитами и совершенно точно обзавелся глобальной травмой, запечатавшей его внутреннее "я" внутри умирающего пятнадцатилетки. Тело взрослело, крепло, росло, а он, запертый в одинаковых кабинетах среди одинаковых белых халатов, нет. Они замораживали его снова и снова, возвращая лишь тогда, когда нужно было протестировать что-то новенькое. Так Баки попал в Сеть. И это стало искореженным, исковерканных и перевёрнутым, но все же исполнением его мечты. Гладиаторская Арена не была армией в привычном понимании слова – его покупали и продавали, ему ставили в цели аватаров, в десятки раз сильнее его... Его робо-рука уже не была таким уж новшеством, его память стала бесполезна. Вокруг больше не было деревьев, неба и солнца, не было недостроек и ПТУ. Были только смог, неон, боль и смерть. И Баки научился выживать. – Лучше бы они машину времени изобрели, а? Стив знал его лучше других, лучше кого-либо. И понимал абсолютно. Стиву было куда хуже, чем Баки или даже Броку, но Баки всегда казалось, что он каким-то образом прокачал себе дух в реале, потому что нельзя было жить в их мире и быть... Таким. Стив был младше. Сейчас Баки было физически лет тридцать, он давно уже не был подростком, хотя непрожитые годы порой на него накатывали. А Стиву и сейчас было семнадцать, так же, как и при их первой встрече. ЦРУ делало с ним то же, что КГБ с Баки. Они заставили пропащего, больного насквозь ребенка уйти в эксперимент, сыграв на его патриотизме. Стив был глупым и наивным, а ещё упрямым идеалистом, а может быть, жертвенным, ведь если бы не взяли его, взяли бы кого-то другого, а разве он мог позволить кому-то страдать, если мог взять боль на себя? Их детский лагерь с военным уклоном был местом, откуда не возвращались. Именно там Стив обзавелся броней на все тело, облепившей торс, как вторая кожа. Ему заменили всё, что можно, оставив только носатую худую мордашку. Хотя, вероятно, и в ней уже была неродная начинка... Стив не любил вспоминать об этом времени, но скорее всего именно из-за этого в Сети он игнорировал механические усиления аватара, предпочитая человеческое тело. Металл-полимер не стареет, поэтому Баки иногда дразнил Стива мальчишкой. Впрочем, он и по росту больше был похож на ребенка, чем на взрослого. Взрослым он был только в Сети, где однажды столкнувшись с Баки на Арене, больше не разлучался с ним. Он слил ему бой, но зато увел к своему начальству и теперь они оба трудились на благо мирового порядка, а не каждый на свой угол. Теперь они больше не были одиноки. – Как думаешь, мы когда-нибудь сможем забрать его оттуда? – Баки кивнул на окно, подразумевая Белт-Аут Сити, спуск в который начинался практически сразу за голографическим котёнком. – Он должен сам захотеть уйти к нам, – Стив всегда был за свободу воли, что, учитывая текущее положение дел в мире, звучало просто комично. – Он разве не хочет? – А думаешь, мы ему нужны такие? – Стив обвел рукой своё металлическое тело, руку Баки и его же щетину, хвост петелькой и насупленные брови. – Думаешь, он, здоровый и целый, свяжется с огрызками людей, которых два столетия перемалывают все правительства, какие есть, и всё никак не выплюнут? Баки вздохнул. Он иногда чувствовал себя не то, что подростком, но даже ребенком, ранимым и неуверенным в себе, растерянным и жалким. Ему говорили, что это слабость. Ему говорили, что он не имел права таким быть... Нужен ли он Броку? – Но мы же нужны друг другу. Разве это не сильнее, чем внешняя оболочка? – Для меня - сильнее, и ты знаешь это. Но я не могу решить за Брока. Мы потеряем его, если он откажется. А я не готов потерять. Только не снова, только не его. Баки поджал губы и закрыл глаза. Неоновый котёнок пробивал своим светом даже через закрытые веки. – Но это не значит, что мы сдадимся, Бак. Мы никогда не сдаёмся. Поджатые губы изогнулись в улыбке. Раз Стив так говорит, значит, у него уже есть план.