По следу лилии

Вмятину от удара копыт об иссушенную палящим солнцем землю на краю обрыва оказалось найти достаточно просто. Дальше же начались сложности — высокая луговая трава местами доставала до стремян, так что даже ведьмаку было не разглядеть следы в этом колышущемся море зелени. Предположив, что Анаис постарается как можно скорее скрыться в лесу, чтобы сбить с толку возможную погоню, Геральт указал на растущий вдалеке сосняк. — Сам ведь, наверняка, учил её, что в лесу легко сбросить преследователей с хвоста. — Роше хмуро кивнул. Он смотрел на высокую траву с такой ненавистью, будто каждая купа пырея или ковыли нанесла ему личное оскорбление. Будь по его, он бы, наверное, взглядом сжег все эти заросли — лишь бы получить возможность увидеть хоть какие-то следы: оброненную пуговицу, гвоздь из подковы или хотя бы кучу навоза. В то же время Роше упорно не рассказывал, с чего по его мнению Анаис могла бы вдруг удариться в бега, и Геральт подозревал, что это неспроста. Если бы речь шла о ком-то ином и если бы Роше не проявлял такого рвения в поисках, Геральт бы чего доброго подумал, что он сам приложил к этому руку в худшем из возможных смыслов. За свою долгую жизнь Геральт повидал всякого и давно уверился, что люди способны на любую низость. И, Роше, конечно, во многом был ничем не лучше — а в сущности он был редкостным подонком и не отрицал этого — но не когда дело касается ребенка его обожаемого Фольтеста. И на самом-то деле Геральт сочувствовал ему, прекрасно понимая весь ужас, всё подступающее к глотке отчаяние — как страшно мчаться по ускользающему, таящему на глазах следу, осознавая, что можешь опоздать, и с каждым часом понимая это всё лучше и лучше. Геральт помнил, как искал Цири по всему континенту и в самой глубине души трепетал леденящий страх не справиться, упустить, или — что, возможно, даже хуже — не успеть. Теперь эта ситуация в искаженном виде повторилась с его другом и посеревший, осунувшийся от переживаний Роше выглядел порой прямо-таки жутко. Только вот разочарования и тревоги не расстраивали Роше, а злили. С каждым днем он злился всё сильнее, и Геральт не завидовал тем, кто решился бы сейчас ему перечить. Найти след в сосняке представлялось сложным, если не невозможным, и лишь чистое везение вывело их к небольшому ручью. Восхитительно отчетливые отпечатки крупных копыт в склизкой грязи сейчас наполнились водой и над ними, толкаясь и гудя, роились пчелы и осы. Какое-то время Геральту удавалось идти по следу, и это заронило надежду — которая погасла, когда сосны сменились ясенями и оставалось только гадать: ветки подлеска сломал медведь или всё-таки конь. И тут они услышали голоса. Человек десять галдели возле костра, споря и матерясь. На таком расстоянии было не разобрать, о чем идет речь. На свою беду оборванцы у костра были вооружены, а оттого слишком самоуверенны. Они даже не попытались завести разговор, — а сразу похватались за дубины и топоры, попросту не оставляя Геральту и Роше выбора. Да, возможно, стоило кого-то оставить в живых, чтобы расспросить, однако Роше, похоже, уже не мог сдержаться, и не мудрствуя лукаво выместил на ублюдках всю накопившуюся злобу. После того, как последний бандит с хрипом повалился на землю, хватаясь за перерезанное горло, Геральт привычно принялся обыскивать трупы. Ведьмак не может быть слишком переборчивым и придирчивым, а даже у такого отребья в захолустье можно было порой найти себе отличные сапоги. Ну и пригоршня золотых никогда не бывает лишней. Подумав, Роше присоединился. Собственно, он никогда «трофеями» не брезговал и не скрывал этого. Помнится, он точно презабавную байку рассказал Геральту о том, что в какой-то момент Третьей Северной две трети вооружения его отряда были сняты с перебитых врагов. «Смотришь из укрытия — и уже прикидываешь, что вон у того хороший арбалет, а у того — кираса как раз на нашего дылду Зибора. Точно в лавку бронника идешь!» — Не перестаю поражаться храбрости или дурости людей, которые видят вооруженного ведьмака и решают, что напасть на него — отличная идея, — объявил Геральт, стаскивая с одного из бандитов сапог и, осмотрев, отбрасывая обувь в сторону. Может когда-то это и были самые шикарные сапоги на всю округу, но это было много миль назад: каблуки стоптались, а подметки попросту стерлись в пыль. — Наверное им просто жизнь стала не мила, вот и ищут предлог с ней расстаться, — предположил Роше. Поддев носком сапога дубинку он чуть подбросил её подъемом ноги и пнул в сторону. Дубинка — для кметов. — Бывало, порой, идешь по лесу, никого не трогаешь, трубку покуриваешь, птиц слушаешь, а тут откуда ни возьмись белки и давай друг другу кишки выпускать на свежем воздухе. — Конечно, а ты-то совсем не виноватый! — хмыкнул Геральт, нащупывая в обшлаге рукава куртки одного из убитых что-то маленькое и тяжелое. Небольшой рунный камень — это-то куда интереснее, чем обувь. Геральт взвесил камень на ладони и засунул за пазуху. Потом разберется, что к чему. — Я проходил мимо только и всего, — пожал плечами Вернон, рассматривая небольшой ножик, который подобрал возле трупа арбалетчика. — На роду, видимо, написано. В точности как у тебя проклятье: где бы ты ни оказался, там обязательно начинаются драки, распри, карточные турниры и монстры лезут изо всех щелей… Краем глаза Геральт заметил вдруг слабое движение: мужик, так заляпанный грязью, что походил скорее на неудачного хилого голема, нежели на человека, не то опомнился, не то решил, что можно перестать притворяться мертвым, и попытался отползти к зарослям пырея на краю поляны, как будто надеясь, что головорезы забудут о нем, пока обыскивают трупы. Однако этим тупым маневром он лишь привлек к себе внимание. Роше тоже повернулся в его сторону и быстро остановил, наступив ему на спину. Ткнул мужика носком под ребра, понукая перевернуться, и уперся стопой в грудь. — Смотри-ка, ты, значит, еще живой? Как звать? — Кацпер, — просипел мужик, бледнея под слоями грязи. — Ты погоди, не злися, милсударь, я тебе кое-что дам, ты меня только, милсударь, отпусти. Ты ж, вижу, мужик серьезный, негоже мне тебя не уважить. — Пошарившись в кошеле на поясе, Кацпер достал заржавелый ключ и дрожащей рукой протянул его Роше. — Вон там, у корней, сундучок. Что скопили — всё твое. И товарищу тоже хватит побухать и покутить. Только отпусти с миром, милсударь, а? — На ключ Роше даже не взглянул. Взгляд его остановился на перепачканном кровью, сукровицей и пылью платке, которым бандит перевязал ладонь. Обычная, казалось бы, грязная тряпка, однако если присмотреться, можно было увидеть тонкое, прихотливое шитье по кайме, и Геральт скорее почувствовал, чем увидел, что Роше весь подобрался, напрягся, готовый бить и рвать на части. — Сначала ты расскажешь мне, где достал этот платок. — С какого еще хера? — скривился Кацпер, подобострастие которого мгновенно сменилось злобой загнанной в угол крысы. — С того, что я могу быть убедительным. Могу убить. Могу пытать. Могу убить после пыток. Много что могу. Так что рассказывай, где взял платок, и поскорее, пока я не разозлился по-настоящему. — Да нахуй иди! — огрызнулся бандит. Роше тяжелее надавил ногой, наклоняясь и предплечьем опираясь на колено. — Знаешь, кто я? Подсказка: королевский пёс. Слыхал о таком? — Кацпер так и замер с открытым ртом. Роше, только этого и ожидавший, криво усмехнулся. — Теперь ты понимаешь, что тебя ждет, если я не получу ответов на свои вопросы? И если ты думаешь, что я побрезгую марать об тебя руки, — подумай еще раз. Я сделаю так, что ты позавидуешь тем, кого заживо сжигали охотники на ведьм и нелюдей. — Послушай, мужик, — влез Геральт, — лучше сразу отвечай. Он же ненормальный! — Сам вижу, что на всю голову ебанутый! — взвизгнул Кацпер, смотря то на ведьмака, то на Роше и пытаясь хоть как-то сдвинуть давящий ему на грудину сапог. — Да уйди ты от меня, мудак! Чего тебе надо-то? Сучка хотела пройти по нашей дороге вот и всё! — Подробнее. — Ну, мы тут за порядком-то следим. Плату взимаем, если кто проехать хочет, каждый добывает пропитание как может, времена такие. И вот, мы, значится, сидим с мужиками у костра, бухаем, в карты играем. Скука смертная, словом, а Лех, сученыш, так и норовит меня до нитки обобрать. А тут глядь — едет цаца. Конь еще холеный такой, дорогущ-щий. Чтобы такого купить целая деревня лет десять будет горбатиться. Ну так мы на дорогу все повысыпали, глядим на диво дивное. Она остановилась и смотрит как на червей. Дайте, говорит, пройти. Ну а мы её конягу под уздцы и вежливо так спрашиваем, не желает ли цаца заплатить за проход. А та такая: «тут всё мое, пошли нахуй». А я такой, говорю, монеты, что ли, звонкой не захватила, ну так можем и договориться, нас тут мужиков много, бабенку приласкать завсегда рады, до утра покутим, потом с миром отпустим. А она, а она как взбеленись, коня шпорами ткнула, тот на дыбы, Шимону сразу череп копытом проломил, а сучка как рубани Леха саблей по ебалу. Тот в крик, кровища, знамо, ручьем, а сучка знай себе машет саблей своей. Мне, вона, руку распорола. Мы что-то и растерялися, даже за арбалет никто не схватился — а она и была такова. Платок вон только обронила. Чтоб мне бабу никогда в жизни больше не пощупать, клянусь, окромя этого ничего не было! Содержимое сундучка разумеется перекочевало в седельные сумки сразу после того, как Роше убедился, что на этот раз Кацпер точно помер. — Почему? — уточнил Геральт, не потому что не знал ответ (любой, кто перешел Анаис дорогу, уже был покойником, просто еще не знал об этом), а скорее потому что ему было интересно, какое оправдание Роше выберет. — Потому что ветер дунул, — буркнул тот, забираясь в седло. — В самом деле, Геральт, почему по-твоему я не хочу, чтобы люди услышали, что я кого-то разыскиваю?.. — Во всяком случае, мы узнали, что Анаис жива и вполне может за себя постоять, хоть чему-то ты ее научил. И значит у нее все-таки при себе меч. — И то радость, — совершенно безрадостно отозвался Роше. — Лучше, чем один только кинжал. — Так что у вас там в замке стряслось? Сбегать, когда у тебя есть буквально всё, чтобы вместо этого скитаться по захолустью и сталкиваться с такими вот очаровательными господами? Слишком уж не смешная шутка. — Лицо Роше на мгновение стало еще более каменным и спокойным чем обычно, прежде чем он ничего не выражающим, будничным тоном коротко ответил: — Анаис поссорилась с матерью. Это, конечно, было лучше откровенного вранья о том, что ничего не происходило, однако Геральт про себя решил, что Вернон снова недоговаривает. Впрочем, дальше расспрашивать он пока не стал. Они верно идут по следу — это главное. А рассказать Роше сможет и потом, никуда он от Геральта не денется. *** Анаис была не в духе. Это было очевидно по тому, как она торопливо шла по коридору, ступая так резко, что громкий дробный стук невысоких каблуков отражался от стен. Дурное настроение Её Величества в принципе, уже давно не было Вернону в новинку. Изнемогая под тяжестью государственных вопросов, но упрямо отказываясь делиться властью, Анаис на деле постигала науку управления страной и, по мнению Вернона, на самом-то деле это давалось ей всё лучше. Однако она все равно то и дело выходила из себя, потому что полумер Анаис не ведала, впадая из крайности в крайность. Восторги и печали, торжество и отчаяние были неизменно беспредельны, а когда Анаис злилась это могло сравниться разве что с бурями на Скеллиге. Но теперь она, очевидно, явилась, чтобы пожаловаться. Давняя привычка, — Анаис прибегала к нему делиться всеми значимыми и не очень радостями и горестями еще с тех далеких дней, когда ее только короновали, а нильфы еще не перешли Яругу в третий, последний за эти годы раз. — Представь только, от кого сегодня явились посланники! — воскликнула Анаис, захлопывая дверь. — Граф Робертин спохватился, что у него, оказывается, сын на выданье! Роше покачал головой. А еще у графа очень добротно обмундированные и вымуштрованные полки и на зависть хорошая крепость на реке Ина. Нильфы положили не одну сотню солдат, чтобы захватить её во время Третьей Северной. Тогда это было хорошо. Хорошо это было и когда граф встал на сторону самонадеянной королевы. Однако сейчас это сулило проблемы. — Я сказала, что мне надо подумать, и, титьки Мелитэле свидетель, мне очень надо подумать! — Роше невольно улыбнулся, до того ругательства не вязались со всем обликом Анаис. Хрупкая королева, ругающаяся как солдафон, выглядела по-своему забавно. Однако сейчас Анаис была не в настроении веселиться. — В этом нет ничего смешного! — огрызнулась она. — Кошмар, теперь уже и дорогие союзники вспомнили, что самое время породниться с королевским домом! А как им отказывать? А ну как они завтра же отзовут свои отряды и пойдут дружить с Майенном? Старый хрыч меня еще не простил, да и не простит никогда уже, наверное. Роше предложил было ей воды, Анаис только отмахнулась. Не в силах усидеть на месте, она нервно ходила из угла в угол, то заламывая руки, то закусывая костяшки. Конечно, ей следовало ожидать, что однажды дело дойдет и до этого, и наверняка Анаис догадывалась, всё-таки в уме ей не откажешь, — но, похоже, она оказалась попросту не готова. И теперь, холодея, задавалась вопросом: как же отыскать баланс между собственными желаниями и тем, что попросту нельзя грубо послать нахер тех, на кого ты опираешься? Стоит ли упрямо идти напролом, надеясь лишь на то, что никто не обидится на отказ, а Эмгыру снова захочется забавы ради прислать дивизию-другую?.. Вдруг Анаис остановилась как вкопанная и медленно обернулась к Вернону. Вызима на памяти Роше горела не раз и не два, и не существовало более страшного звука, чем панический перезвон колоколов и крики «пожар!», в то время как вверх взмывают клубы черного и серого дыма, а зарево окрашивает небо в зловещий рыжий. — Отдавал ли отец такой приказ, что ты отказывался его выполнить? — спросила Анаис так спокойно, что было совершенно очевидно, что ее равнодушие — напускное. Вернон уклончиво покачал головой. Где-то на краю сознания едва слышно раздался первый удар пожарного колокола. — Его Величество в мудрости своей не поручал мне того, чего я бы не пожелал выполнить. Колокол звенел всё громче, к нему присоединялись новые и новые. — Значит, ты делал для него всё, что угодно? Убивал? Крал? Вырезал заживо легкие?.. — Роше не ответил. Он делал вещи и похуже, но не видел в этом повода для гордости. Не гордится же помощник конюха тем, сколько тележек навоза выгреб из стойл! Подробно рассказывать о послужном списке стоило только если целью было запугать собеседника. Анаис же шагнула ближе. — А какой мой приказ ты откажешься выполнить?.. Колокола уже заливались вовсю, и по тому, как заблестели глаза Анаис, Роше следовало догадаться, что случится дальше. Догадаться и пресечь, потому что эта затея не сулила ничего хорошего. Такого не могло быть. Такое было попросту недопустимо. Совершенно немыслимо было то, что Анаис подастся вперед, обхватит двумя руками затылок Вернона и с силой прижмется губами к его рту. Мысли из головы выдуло шквальным порывом ветра — но в следующее мгновение они вернулись все сразу, и в ушах зашумело от часто бьющегося пульса. Или панического перезвона колоколов. Не дождавшись ответа, Анаис почти всхлипнула, отчаянно, практически испуганно, — что само по себе пугало до оторопи — и, выпустив затылок Вернона, вместо этого стиснула его руки, прижимая их к своей груди. — Ведь они меня допекут, — горячечно зашептала Анаис, поднимая на Вернона полный страха взгляд. — Они меня заставят, выдадут за кого-то политически выгодного, от кого меня будет тошнить. У монарха нет права свободно распоряжаться своим временем и своим сердцем, я понимаю. Но пока этого не случилось, я хочу знать, от чего меня заставляют отказаться. — Вот теперь-то капкан захлопнулся. Вернон хотел отступить, но Анаис не выпустила его рук и недовольно скривилась. — Что, недостаточно хороша для тебя? — с вызовом, с затаённой отчаянной злобой бросила она. Её губы чуть дрожали. — Слишком хороша, — как можно спокойнее возразил Роше. — Не говорю уже о том, что ты — королева, а я… — А тебе я доверяю как никому другому. — Вернон не нашелся с ответом и Анаис нахмурилась, сильнее сжимая его ладони. — Или мне найти кого-то более сговорчивого? Нет, я ведь найду, обязательно найду. Видишь, насколько мне начхать на них?.. — от одной только мысли о чужих руках, которые прикоснутся к его королеве, его Анаис, Роше спастически сжал челюсти. Даже думать об этом было невыносимо! Разумеется, Анаис не могла не заметить его реакции и улыбнулась, взволнованно, самую малость робко. — Просто… говорят же, что с тем, кто тебя любит, — лучше всего. Роше нервно сглотнул. Черт подери. Мир сошел с ума. И он с миром заодно. Ведь так быть не должно. У него нет никакого права. Но… но, проклятье, да провались оно всё пропадом! Анаис никому не достанется! Он никому её не отдаст! Вызима горела, всё сущее сгорало в адском пламени, и тщетно надрывались колокола. Конечно же Анаис безошибочно поняла, что за порыв сжал его сердце — она давно наловчилась читать его точно книгу. По-прежнему улыбаясь, Анаис положила ладони на плечи Вернона и слегка откинула голову назад. — Тогда целуй. Я приказываю. Немногочисленные, очень увлеченные своим делом чародеи, потратив множество лет и сил на изучение магических следов иных миров, пришли к выводу о том, что в определенные моменты, когда человеку предстоит сделать решающий выбор, его жизнь создает несколько параллельных путей, совершенно реальных и существующих именно в тот краткий миг, пока выбор еще не сделан. На одном из таких путей Вернон Роше извинился и сказал, что всё-таки отказывается выполнять подобный приказ. По лицу Анаис пробежала короткая судорога, однако она немыслимым усилием воли сдержала свое разочарование и лишь, блекло, горько усмехнувшись, сказала: — Тогда давай останемся добрыми друзьями как и прежде. Роше пробыл членом малого совета при королеве еще год, после чего попросился на прежнее место — вместе со своим отрядом вырезать бандитов. Анаис не стала чинить препятствий. Еще с десять лет Роше наводил порядок на бескрайних просторах Темерии, пока не пропал без вести в лесах около Марибора. Утратив надежду увидеть командора живым, Анаис на год облачилась в траур. Вернон Роше не узнал о том, что его жизнь могла пойти по такой дороге, потому что этот путь исчез без следа в то же мгновение, когда его руки бережно, до боязливости осторожно обхватили тонкий стан Анаис. Закрыв глаза, Анаис целовалась самозабвенно и неуклюже, обмирая равно от удовольствия и от смятения. Её распаленная волнением чувственность завораживала — от всего-навсего безыскусного поцелуя в шею у Анаис подогнулись колени, и тогда Вернон осторожно подтолкнул её к кровати. Усадив Анаис на край, сам он опустился на пол рядом. Растеряв всю свою смелость и наглость вместе с приказным тоном, Анаис большими от изумления глазами наблюдала за ним и часто, взволнованно дышала. Сил у неё хватило только на то, чтобы приподнять юбки, а затем она полностью сдалась на милость, позволяя делать всё за неё. Вернон медленно, чтобы не спугнуть, снял подвязки, кое-как расшнуровал завязки чулок и стянул сначала один, потом второй, оставляя череду поцелуев на оголившейся бледной коже. Каждое прикосновение вызывало у Анаис легкую дрожь, она вся замирала от радостного и нервного возбуждения предвкушения, и разочаровать её сейчас было бы преступлением на уровне государственной измены. Небо свидетель, Анаис действительно слишком хороша для него. Но она потребовала, и будь Вернон проклят, если ослушается воли своей королевы. Расфокусированным взглядом смотря в потолок, Анаис глубоко и часто дышала, столь задумчивая, словно старательно пыталась осознать всё, что чувствует. Утерев рот ладонью, Вернон прижался щекой ко внутренней стороне её бедра, чтобы перевести дух. — Надеюсь, вы довольны?.. Анаис неуклюже и медленно приподнялась на локтях. — А если я захочу еще?.. — Стоит лишь попросить, моя королева, — улыбнулся Вернон, и удушливая жаркая волна прокатилась по всему его телу, когда ладонь Анаис опустилась на его затылок и её пальцы сжали коротко остриженные волосы, мягко заставляя поднять голову. — Я хочу еще! — выдохнула Анаис. Взъерошенная, раскрасневшаяся и неописуемо прекрасная. — И этого. И всего остального. Где-то на краю сознания маячила зудящая как комариный укус мысль, что Вернон по-хорошему вообще не должен был так поступать. Что ему следовало отказать, ведь он вроде как клялся оберегать Анаис и защищать её. В клятве не было ничего о том, чтобы спать с ней! Но в тот момент Вернон не просто не думал о тонкостях формулировок каких бы то ни было клятв, он вообще утратил способность размышлять, одурманенный теплом, запахом разгоряченной, чуть взмокшей кожи и тихими вздохами, срывавшимися с раскрасневшихся губ Анаис. Ну уж нет, если он и совершил ошибку, то собирается ошибиться как следует и сделать всё, что в его силах, чтобы его госпожа, его королева осталась довольна! И, боги, Анаис была восхитительна! То гладя его по лопаткам непослушными и оттого неуклюжими руками, то ослабевшими пальцами безуспешно пытаясь смять в горстях простыни, Анаис выглядела такой изумленной, беспомощной, ошеломленной ощущениями и удовольствием, — пока наконец не стиснула коленями его бока и сжалась так туго, напрягаясь всем телом и часто-часто дыша, что сдерживаться и дальше уже не представлялось возможным. Последние затухающие спазмы наслаждения сделали тело настолько тяжелым и неуклюжим, что даже худые, изящные руки Анаис без особого труда могли сейчас удержать Вернона на месте. Когда Анаис обеими ладонями обхватила его затылок, привлекая к себе и жарко, загнанно дыша в изгиб шеи, Вернон и не подумал о том, чтобы отстраниться, и лишь склонился ниже, стараясь не придавить, но в то же время обнять как можно крепче. Абсолютно опустошенный и немыслимо довольный, он чувствовал, как вздымается грудь Анаис, как лихорадочно бьется её сердце, как она по-прежнему сжимает его в себе, — и вдруг понял, что допустил очень и очень серьезный промах. По затылку прокатилась волна нервического холода. — Виноват, — сглотнув, пробормотал Роше, силясь избавиться от объятий и подняться. — Виноват. Сейчас же разыщу кровяной чай. — Да не суетись ты так, — безуспешно пытаясь нахмуриться, отозвалась Анаис и протянула ему руку. Вернон, не сразу поняв, к чему это, поочередно расцеловал ее пальцы. Анаис негромко рассмеялась. — Кольцо на мизинце видишь? Зачарованное, как раз на такие случаи. Купила его у чародейки. Той самой, из Венгерберга, когда месяц назад она была у нас проездом. Стоило как половина лошади. — Вернон не сдержал усмешки. — Какая предусмотрительность! — А кто учил меня мыслить стратегически?.. — Всё же смилостивившись, Анаис разжала пальцы, позволила ему улечься на спину, в свою очередь устраивая голову на его плече. Вернон мягко погладил её по растрепавшимся волосам, потому что искренне не знал, что еще тут полагается делать. По-хорошему, если бы Анаис в самом деле научилась мыслить стратегически — она бы подобного не допустила. Всё это — один большой стратегический промах, иначе не скажешь. И почему только всё кажется таким правильным?.. Вернон Роше стал человеком королевы ещё в тот момент, когда зареванная, однако отчаянно храбрящаяся Анаис потребовала дать ей меч, чтобы отомстить за отца. Призвание служить стало смыслом его жизни и все эти годы направляло его точно путеводная звезда. Однако, положа руку на сердце, этого всё равно было недостаточно — Роше должен был кому-то принадлежать, вверяя себя беззаветно и полностью. Он не осознавал этого, но просто не мог существовать иначе. И сейчас, когда недостающий элемент вернулся в его картину мира, Вернон неожиданно ощутил давно забытое спокойствие. Молчала даже паранойя, благодаря которой он дожил до своих лет, и теплое дыхание, обдававшее его грудь и шею, медленно убаюкивало его, унося в редкий блаженный сон без сновидений. А потом он проснулся от бьющего в глаз солнечного луча. Один. На полу у изножья кровати лежала кружевная подвязка, как будто забытая в спешке. Тогда-то Вернона накрыло холодное, липкое чувство, неприятно давящее под грудиной, — чувство, что он сделал нечто исключительно дурное. Не потому что Анаис — королева. Не потому что намного младше или потому что росла и взрослела на его глазах, а потому что… Фольтест. Фольтест, которого Роше обожал, почти боготворил, и которому отдавал всего себя, не чая получить хоть что-то взамен на преданность. Тот, кто спас Вернона и подарил ему, ничтожеству, обреченному на жизнь ничтожества, шанс стать чем-то большим, подарил ему смысл существовать. Тот, кто вышколил его ненависть и объяснил, ради чего надо убивать, а ради чего — жить. Его король. Именно из-за Фольтеста Роше никогда особо не задумывался над своим будущим, потому что не верил, что это будущее вообще у него есть. Ведь он просто не должен был пережить своего государя. При каждом монархе есть люди, которых от скорой и мучительной смерти спасает лишь государева длань, защищающая этих закоренелых сволочей и подонков. Умирает король — и они умирают следом, тучами, как подёнки, не созданные для того, чтобы прожить и днем дольше. Только вот когда Фольтест умер, оказалось, что жить всё равно надо — ради Темерии. Ради королевы. Его королевы. Только ведь он не может… не может перейти из рук отца в руки дочери практически по наследству, точно фамильная серебряная тарелка, чтоб хуже не сказать, — куда это годится?.. а с другой стороны… как будто он позволил бы кому-то другому прикоснуться к его королеве! Да, конечно, Роше готов был стерпеть и смириться с тем, что уготовало им будущее, ведь королевам полагается выходить замуж за знатных подонков; это непреложный закон, никто же не ждет, что после осени настанет лето. Ну и, разумеется, он понимал, что никакая ей не пара — старый, потрепанный невзгодами и войнами пёс с руками по локоть в крови. Но, черт подери, высокородным выродкам нет дела до самой Анаис, им нужна только её корона, и разумеется, они всё испортят. Обидят, огорчат, сделают больно. Ну уж нет, лучше с ним, чем с кем-то из тех ублюдков! Он-то по крайней мере сделал всё в своих силах, чтобы Анаис не осталась разочарована! И ей действительно было хорошо — это выражение лица и этот взгляд ни с чем не спутать. В сердцах выругавшись, Роше сел в постели. Что за херня в голову лезет! Нет уж, хватит размышлять и прикидывать, что к чему, он слишком стар для подобной чуши. В конце-то концов, как будто он имеет право испугаться и сигануть в кусты, точно нашкодивший юнец! Если уж ему хватило дури наломать дров — он и с последствиями как-нибудь разберется. К тому же не может он в самом деле опоздать или, упаси боги, прогулять заседание совета без уважительной причины. *** Несмотря на духоту в зале заседаний Анаис выглядела собранной, на удивление выспавшейся и свежей и в то же время без следа мечтательности, которую можно было бы ожидать от взволнованной новыми впечатлениями юной девушки. Обсуждали вопрос, который поднял герцог Дерваль, — один из баронов, получивший титул и лен еще от Фольтеста за особую доблесть при Бренне, взял моду отдавать своих крестьян гребцами на корабли Скеллиге. — …уходят они якобы по доброй воле, мир повидать, а капитаны кораблей, де, в порыве благородства передают барону денег, чтобы возместить ущерб семьям, — закончил свою речь герцог Дерваль. — Это совсем не похоже на воинов Скеллиге, — подал голос Роше. — Они никогда не платят за то, что могут получить даром. — Насколько мне известно, на корабли уходят исключительно те, кто чем-то барону насолил, — добавил герцог. Анаис смерила членов совета недовольным, тяжелым взглядом. — Ну, знаете ли, это уже торговля рабами! Почему мне раньше об этом не сообщили?! — герцог начал объяснять, что когда речь идет о двух-трех мужиках это вполне могут быть бабьи пересуды, но не когда число их переваливает за два десятка. Анаис перебила. — Если на Скеллиге это народный промысел, мне начхать. Пусть хоть с медведями спят и детей пивом выкармливают, их дела меня не касаются. Но в Темерии за работорговлю следует голову снести. Барон Клари должен заботиться о пожалованном ему лене и крестьянах, а не торговать ими как скотом, лишь бы избавиться от неугодных. Вернон, скольких людей ты можешь послать на побережье Велена? Надо вразумить одного любителя древних скеллигских традиций. — Сейчас во Вроницах один взвод, помогают виконту де Фуа поддерживать порядок в окрестностях. Получив приказ, в течение дня будут в лене Клари. Мне отправиться с ними и проследить лично? — Анаис призадумалась на мгновение, в глазах её мелькнуло бесовское и совершенно восхитительное лукавство. — Нет, ты нужен мне в Вызиме. Но, наверное, стоит подумать о том, чтобы лучше защищать побережья. Что скажет на этот счет коннетабль?.. Совет обратил своё внимание на Наталиса, который принялся перечислять плюсы и минусы проведения нового рекрутского набора. А Роше смотрел на королеву, по привычке оглаживавшую кончиками пальцев края пластин золотого коллара, смотрел на маленький серебряный перстенёк на её мизинце, и думал о том, что жизнь не перестаёт его удивлять. Да уж, ну и история! Фольтест бы наверняка смеялся до слез.