По следу лилии

Деревня Сытые Пеньки ничем не выделялась среди десятков затерянных между лесами и болотами веленских деревень. Прикрытый сверху колодец — центр жизни — от которого расходились кривые улочки. В засохшей грязи намертво застряли полусгнившие доски настилов, по которым ходили во время дождей. От дальней ограды доносились стуки молота кузнеца. — Интересно, где же притаились голодные?.. — поинтересовался Геральт, спешиваясь у местного кабака, и на недоумевающий взгляд Вернона объяснил. — Если есть Сытые Пеньки — должно быть есть и голодные. — Роше блёкло усмехнулся. — Перемерли с голоду, очевидно. Анаис здесь видели и запомнили. — Была тут такая, как же, была, — говорили кумушки, собравшиеся у колодца. — Молоденькая, хорошенькая, как куколка. — У нее меч как у тебя, — увлеченно ковыряя в носу грязным пальцем, рассказывал ведьмаку мальчуган лет пяти. — И как у моего тятьки. Он с войны привез, а ты где свой достал? — Хотела поесть и коня накормить, но денег нема, — сообщил корчмарь, вытирая полотенцем тяжелую глиняную кружку. — Ну разумеется, выставил её. Потом через час приходит и протягивает тридцать оренов. А это уж совсем другой разговор. — Тут, знаете ли, всего два пути: туда или сюда, — объяснил кузнец, пока Роше сверлил его хмурым взглядом, а Геральт рассматривал пару добротных кожаных перчаток, прикидывая, нужны ли они ему. — Она вечером приехала отсюда, а утром поехала во-он туда. И, казалось бы, дело ясное, и Роше уже собирался вскакивать в седло, чтобы продолжить погоню, однако Геральт остановил его, сказав, что ему не лишним было бы кое-что прикупить для зелья. — Не больше пяти минут, клянусь, — заверил он, останавливаясь у телеги местного торговца. — Нет ли у тебя, друг, вишневой наливки? — Пока торговец, бормоча «конечно есть, как же тут не быть», копался в ящике, Вернон равнодушным взглядом скользнул по разложенным на холстине товарам и вдруг переменился в лице. — Откуда у тебя это кольцо? — негромко спросил он, однако в голосе уже слышались опасные интонации. — Какая твоя забота? — пожал плечами лавочник, протягивая ведьмаку бутылку наливки. Прежде чем Геральт успел остановить Роше, тот сгреб торговца за грудки и припер к телеге. — Говори! — прорычал он. — Да купил я его, сукин ты сын! — затараторил торговец, пытаясь вывернуться. — У бродяжки какой-то. — Что за бродяжка? Когда она была здесь? — Роше встряхнул лавочника так, что чуть приподнял. — Ну?! — Дай бог памяти с неделю назад. Девица как девица, этакая замарашка в плаще с красным капюшоном. Но вот конь у нее был — моё почтение. Мышастый, статный, с этаким белым чулком на передней левой ноге. Копыта — с голову ребенка. Не шел, а этак гарцевал! И ногами — эть, эть! Красавец, словом, на таком только королям и ездить. — Хватит про коня! — нетерпеливо перебил Вернон. — Говори про девушку. — А что еще? Переночевала у Иво, утром уже и след простыл. Может, коня-то как раз украла и хотела убраться подальше? Пёс знает, что у них, бродяг, на уме, — последнее было лишним, Вернон оскалился, и тут уже Геральт не смог оставаться в стороне. Он крепко схватил Роше за предплечье. — Ты можешь хотя бы постараться не пытаться убить каждого, кто тебе грубит?! — А что ты предлагаешь? — огрызнулся Роше, но лавочника всё-таки выпустил. — Надо щекотать его, пока не расскажет всё, что мне нужно?! — Да ты и так всё знал, подонок ты полосатый! — Роше проигнорировал возмущение Геральта и без каких-либо слов и объяснений попросту забрал кольцо. Лавочник заверещал о грабеже средь бела дня. — Вернон… — начал Геральт. — Черт подери, ты невыносим! — раздраженно выдохнул Роше, доставая из кошеля пару монет и кидая их торговцу. — На большее не надейся. Его, вон, благодари, что цел остался. Отряхиваясь и, очевидно, мысленно призывая на голову хама все кары небесные, торговец вернулся к своему лотку, тогда как Роше достал из седельной сумки обрывок шнурка, продел его в кольцо и повесил на шею, чтобы спрятать под нижней рубахой. — Ну? Сколько тебя ждать можно? — недовольно бросил он Геральту, как будто бы они задержались исключительно из-за прихоти ведьмака. *** Привал сделали тогда, когда дорогу и ухабы на ней рассмотреть мог один только ведьмак, но уже никак не лошади. Беспокойно постукивая ногой по земле, Роше смотрел в костер. От предложенной Геральтом партии в гвинт он отказался и просто молча, сосредоточенно курил. Весь он был как взведенная пружина арбалета и словно одним лишь невероятным усилием воли заставлял себя оставаться на месте, не бросаться по следу, который легче легкого упустить в потемках. Его нервное раздражение витало в воздухе точно миазмы заразы, и Геральт очень старался не поддаться этому наваждению. — Я могу посмотреть то кольцо? — спросил он, чтобы хоть как-то отвлечься. К тому же — раз это действительно кольцо Анаис, оно может стать зацепкой. Роше пожал плечами, но возражать не стал. Геральт повертел кольцо в пальцах. Ничего особенного — простой серебряный ободок с небольшим, мутным, но отполированным до блеска хризолитом. Никаких рун или эльфских заклинаний, просто безделушка, такие порой, поднакопив денег, дарят своим возлюбленным крестьянские парни, если считают, что клятв недостаточно для подтверждения глубины чувств. — Не очень похоже на королевскую драгоценность, — заключил Геральт. — Бедновато как-то. — Оно не для красоты, — невнятно пояснил Роше, стуча трубкой по голенищу, чтобы вытряхнуть прогоревший табак. Геральт присмотрелся внимательнее — не мерещится ли ему душок чар?.. — и поднес кольцо ближе к медальону. Ан нет, точно не мерещится. Геральт не разбирался в сортах бытовой магии, той, которая создает иллюзию богатой одежды, превращает жалкий огарок свечи в бронзовый канделябр или выгоняет крыс из нор — не его это специализация, — но она тут точно присутствовала. Слабая и умело скрытая магия, ничего, казалось бы, действительно опасного, и всё равно странно. Для чего это королеве понадобился зачарованный амулет?.. — С каких это пор Анаис балуется с магией? Я думал, при королевских дворах колдовство больше не в чести. — Смотря для чего, — загадочно отозвался Роше. Ногой пододвинув разломавшееся напополам прогоревшее полено, он требовательно протянул руку. Геральт вернул кольцо, и Роше снова надел шнурок на шею. Геральт смерил его взглядом. — Ну-ка говори начистоту, что там у вас с ней. А впрочем, пёс с тобой, можешь не говорить, я и так всё понял. — Роше посмотрел на него, жизнерадостный, точно висельник, однако вместо того, чтобы огрызнуться, неожиданно вздохнул и, понуро ссутулившись, с силой провел ладонью по лицу. — О чём я только думал?.. — выдохнул он практически страдальчески. Геральт хотел пошутить, что прекрасно знает, чем тот думал, потому что ответ напрашивается, но решил, что всё-таки не стоит проявлять остроумие в такой момент. — Всё то правда, что говорят про седину и бесов. И не строй такую самодовольную рожу, Геральт, судя по твоей седине, ты-то бесами с детства одержим! — Хватит на мне срываться, а, — предложил Геральт, потому что, право, он сам не железный, чего доброго сам заразится выматывающим раздражением. — Я, конечно, многое могу понять, но даже мне это надоедает. Возьми себя уже в руки и успокойся. Сжимая кулаки, Роше выразительно выругался. — Черт бы тебя побрал, Геральт! Ты говоришь так, будто это ничего не стоит. Успокоиться! Как я могу успокоиться, если из-за меня она и сбежала! *** Разумеется, корона не стала ни на толику легче. Наоборот, — к бремени власти добавилась тайна, которой Анаис не могла поделиться ни с кем, даже с самой близкой подругой. Ведь то, что знают трое — знают все. Все радости, все впечатления, были только её, это действовало на нервы и с каждым днем всё сильнее. Роше в свою очередь было не привыкать скрывать тайны и свои, и чужие. Да и какое ему может быть дело до самого себя, тогда как его королева стала его во всех возможных смыслах, и это было невозможно, невообразимо, восхитительно. И разумеется заботиться о ней было его непреложным долгом — что он и делал, с упоением подчиняясь, когда Анаис требовала себя любить, подставляя под поцелуи то губы, то шею, то плечи, то руки. Не понимая, что может так беспокоить Анаис — ведь он так старался помочь ей и оградить её от тревог! — Роше лишь отмечал, что Анаис все чаще выходила из себя и ругалась, угрожая кнутом отходить тех советников и придворных, кто смел перечить, всё время беспокойно двигала руками, а вдобавок обзавелась привычкой покусывать костяшки и суставы пальцев. Придя к выводу, что Анаис попросту надоели разговоры о необходимости замужества, и разумеется, укрепившись в мысли, что никто не имеет права на его королеву, Роше с утроенным рвением разыскивал компромат на кандидатов в женихи. Сватовство к королеве и в самом деле становилось притчей во языцех, но, обеспокоенные судьбой династии баронесса Ла Валетт и ряд неравнодушных придворных отказывались сдаваться. Сначала перебрали дворян Вызимы. Потом — пошли по старейшим Темерским знатным семьям. Потом перешли к знати пожиже. Однако у каждого находился какой-то неисправимый изъян, на основании которого Анаис отвергала его кандидатуру, и баронесса Ла Валетт начинала находить это утомительно однообразным, чувствуя, что за упрямством скрывается нечто куда более занятное. «Цветник» баронессы, состоящий из женщин знатных и порой весьма неглупых, но по возрасту не подходящих в наперсницы королеве, уже вполголоса обсуждал, не прячет ли Анаис тайное и недостойное королевы увлечение, но с уверенностью и во всеуслышание заявить об этом никто не смел. Все знали, что подобные утверждения могут привлечь к сплетнику совершенно нежелательное внимание. Сама же Анаис редко проявляла интерес к «цветнику» и, носясь между площадкой для фехтования, залом заседания, тронным залом и королевским флигелем, обычно пролетала мимо, ограничиваясь парой привычных формул куртуазной вежливости. Так и сегодня: баронесса Ла Валетт и «цветник» рассчитывали дождаться королеву во внутреннем дворе замка, в приятной прохладе возле журчащего фонтана, и улучить возможность сказать ей пару слов. Как всегда после фехтования запыхавшаяся и взбудораженная, но довольная, Анаис не пожелала даже выслушать, что хочет сообщить ей мать. — Мне некогда, — объявила она еще прежде чем Ла Валетт открыла рот. Баронесса не позволила раздражению отразиться на своем лице и почтительно склонила голову. — Мы всего лишь посмели надеяться, что Ваше Величество найдет сегодня немного времени. Барон д’Амбуаз прибыл ко двору единственно, чтобы засвидетельствовать почтение… — Как будто у меня нет других дел, кроме как выслушивать его почтение! — Но барон… — Анаис со вздохом закатила глаза. — Да-да, очаровательный молодой человек из благороднейшей семьи, галантен, хорош собой, грозен в бою, самое то в супруги королеве. Но вы всё-таки спросите у его нянюшек, до какого возраста он мочился в постель: до двадцати трех или всё-таки до двадцати двух. Мне такое счастье и с приданым не нужно. — Одна из подруг баронессы очень резко выпрямилась и нахмурилась. Анаис и не взглянула на нее. — А теперь мне пора. Совет, знаете ли, без меня не заседает. *** Не в силах жить одними только государственными делами, Анаис порой объявляла, что не желает видеть никого из советников и уж тем более — слышать что-то о политике, и запиралась в своих покоях с двумя близкими подругами. Тогда извлекались на свет шкатулки с драгоценностями и три барышни, забыв о сословиях и строгом придворном этикете, пили вино, до того разбавленное водой, что оно переставало быть вином, ели печенье и, болтая, наряжались, кто во что горазд, зачесывая волосы то так, то эдак, примеряя серьги как подвески и рассматривая кольца, которые принадлежали раньше Фольтесту, а потому попросту не могли удержаться на тонких девичьих пальцах. Ну и непременно судачили, стыдливым и увлеченным шепотом обсуждая все те важные вещи, что только могут занимать девушек в ту пору, когда цветущее юношество набирает силу. Сегодня как раз был такой вечер, когда разум так и просит передышки. Заседание малого совета прошло не в очень-то благодушной атмосфере. Не далее как в весеннее половодье, когда дорогу между Марибором и Бренной снова размыло, барону Дюрфору поручили разобраться наконец с этой проблемой и на выданную из казны круглую сумму обустроить приличный тракт. Только вот Талер, явившийся с докладом о делах на юге страны, в красках расписал, что дороги не просто нет — эта раскисшая колея выглядит как загон для свиней «и смердит так же». Анаис тотчас вспомнила, что жившая в Вызиме супруга барона с недавних пор щеголяла роскошным ожерельем из золотистых гранатов, и, не дослушав Талера, потребовала повесить «этого сукина сына», желательно до заката. Как так можно — не оправдать оказанного доверия! Украсть казенные деньги! Фактически — обворовать королеву! Да еще так нагло бравировать своим преступлением! И он думал, что ему сойдет это с рук?! Ну уж нет, ублюдок должен болтаться в петле! Вне себя от возмущения, она в два счета перешла на крик, приказывая если не повесить, то хотя бы для начала выпороть, и Роше уже даже направился к дверям выполнять приказ, когда его остановил окрик Наталиса. Годы армейской муштры не прошли бесследно, — не изменившись в лице, Вернон тотчас развернулся на пятках и промаршировал обратно к столу. Анаис же продолжала бушевать. Наталис и Талер наперебой убеждали (Роше, помедлив всё же присоединился к ним), что ожерелье — это еще не доказательство, не надо рубить сгоряча, семья Дюрфора и уж тем более сам он не оценят подобной резкой расправы, следует сначала провести расследование… и Анаис, конечно, приняла, что, пожалуй, они правы, но настроение было испорчено, а вдобавок разболелась голова. Как будто мало у нее забот — еще и обокрасть пытаются. И кто — собственные союзники! Вы только подумайте! Потому Анаис приняла решение, что сегодня — самое время для печенья и сплетен, потому что она желает на время забыть о своей короне и поговорить о чем-то другом, не имеющем отношения к политике, экономике, дорогам, дипломатии и казне. А для этой затеи никто не подходил лучше Лоры и Ивонн, особо приближенных служанок, хотя по-совести их следовало назвать фрейлинами — они не то, чтобы прислуживали, занимаясь приземленными поручениями, а скорее составляли компанию. Обе не умели и не любили фехтовать, обе боялись лошадей и быстрой езды, но обожали сплетничать и наряжаться. Анаис дружила с ними с детства. Когда начинались осады построенных из грязи и палок крепостей Лора и Ивонн в зависимости от обстоятельств становились заложницами бандитов или знатными дамами из вражеской страны, которые самоотверженно вели переговоры, после того как их «мужей» поголовно перебили или взяли в плен. «Крепости» Анаис штурмовала всё реже, пока совсем не оставила это дело, и с подругами они теперь куда чаще просто болтали. С Лорой, дочкой прачки, Анаис познакомилась в смутное время после Третьей Северной. Двор и регентский совет были слишком заняты попытками восстановить всё, что погибло и сгорело во время войны, и немногим было дело до королевы и круга её общения, поэтому никто не ужасался тому, что Её Величество играет в салки с детьми прислуги. Нянька была намного старше своей подопечной и оттого страшно унылая, и скучавшей без общества сверстников при дворе Анаис дозволили взять Лору в служанки, хотя та только и умела что косы плести и штопать. Ивонн по части туалетов и причесок оказалась куда расторопнее. Как-никак она была из благородной семьи и успела попробовать подобающей её званию жизни, прежде чем её отец-виконт разорился и только рад был отдать дочь в услужение королеве, чтобы хоть одним голодным ртом меньше стало (удержу в любви — а соответственно и в произведении на свет детей — виконт с супругой явно не знали). Расположившись возле трельяжа с зеркальными створками, подруги в который раз перебирали и рассматривали сокровища темерской короны. Все эти украшения они видели и примеряли не раз и не два, и всё же находили в этом ритуале своё очарование. Анаис собрала волосы на одну сторону и перевязала широкой лентой, — такая, поговаривают, сейчас мода в Новиграде, — но, взглянув на свое отражение, решила, что получается слишком похожа на мать, и растрепала прическу. Иногда её раздражало сходство, она хотела бы больше напоминать отца. И чтобы волосы были рыжие… — Что твой ухажер? — продолжая прерванный разговор, спросила она у Ивонн, снова расчесываясь, и негромко рассмеялась, видя, как та залилась довольным румянцем. — Сколько еще беличьих хвостов привез из похода? Ты так скоро шубу себе сшить сможешь! — На свадьбу будет с беличьей накидкой, — хихикнула Лора, примеряя большую серьгу в форме солнца. Анаис даже гребень опустила и обернулась к подруге. — Неужели твои родители дали благословение? Он же безродный, сирота из какой-то деревушки в Соддене. — Не такие уж они у меня и замшелые, — горделиво задрав голову, объявила Ивонн. От такого движения тиара, принадлежавшая еще Адде Белой, съехала набок, не удержавшись на гладко зачесанных волосах. — Благодарение богам, уже четырнадцатый век на горизонте маячит. Да и как будто могло быть иначе: офицер, на хорошем счету, герой войны. Что же до шрамов… а что такого? Он же в битве их получил, не спьяну на вилы напоролся. А с лица воды не пить. У него уйма других достоинств. — И каких же? — не удержалась Анаис. — Вы, что, уже?.. — на мгновение она с надеждой подумала, что может быть всё-таки как-нибудь улучит момент и посплетничает с одной только Ивонн… однако та возмущенно замахала руками. — Нет, конечно! Он не такой! Под локоть держит, руки целует, о любви вздыхает, но ни-ни. Ни о чем не заикнулся даже. А намекнул бы до свадьбы — у, я ему показала бы! — Так и надо, — поддакнула Лора, которая всегда отличалась рассудительностью в вопросе сердечных дел. — Нечего им потворствовать. А то получит, что хочет, сразу передумает. Я же рассказывала: у меня так кузину один молодчик обихаживал, а как запустил руки под юбку — на следующий же день запел, что он слишком нищ и ничтожен, а значит, де, он ее недостоин. — Правильно ты делаешь, что женихов прогоняешь. Тот, с кем тебе суждено быть, не испугается отказа и твоего внимания обязательно добьется. Будешь для него светом далекой звезды, — Ивонн взяла из шкатулки большую подвеску с прозрачным, сверкающим камнем и приложила ко лбу Анаис. — Вот так, будешь ослеплять сиянием. Чтобы когда ты ему ручку всё-таки дашь поцеловать — себя от счастья не вспомнил. — Надо для них быть неуловимой, — с видом человека, познавшего жизнь (по туссентским романам), объявила Лора. — Руку к тебе тянет — а ты ускользнула. Так они только пуще прежнего любят. А как только на шее повиснешь или, упаси боги, признаешься в любви — пиши пропало, тут тебя и бросят. — Та, кого заарканили, уже им не интересна. — Охотники все они по природе своей. Что-то клацнуло и Анаис осознала вдруг, что до боли впилась в сустав указательного пальца, скользнув по зубам ободом широкого кольца с печаткой. Сморгнула. Торопливо убрала руку. И в этот момент в дверь застучали. — Что там, Фергюс? Стражник, сунув в дверь одну лишь голову, умудрился склониться в почтительном поклоне. — Простите, Ваше Величество, вы велели не беспокоить… — Так почему же ты беспокоишь? — Это ваша матушка, Ваше Величество. Говорят, что по важному делу, — Анаис вздохнула, растирая оставшиеся от укуса легкие вдавленные отметины. — И принес же черт. Ну ладно, пусть заходит, — Лора и Ивонн торопливо вскочили, поснимали все украшения и потупили взгляд. — Ваше благородие, — прочирикали обе, одновременно делая книксены перед появившейся в дверях Ла Валетт и упархивая с проворностью потревоженных воробьев. Анаис и бровью не повела. *** За годы поездок и предшествующее им пренебрежение со стороны двора Анаис привыкла самостоятельно заниматься туалетом поэтому к помощи прислуги прибегала если только совсем выматывалась или если желала сразить всех особенно роскошным и сложным облачением, что баронесса считала в корне неправильным. Дама не должна лично заниматься своими нарядами, так просто не положено. И уж тем более недопустимо так фамильярно болтать с прислугой. Впрочем, сегодня Ла Валетт пришла поговорить совсем о другом: поведение Анаис начинало её тревожить. Так много работать и так мало отдыхать — куда это годится! Мало что стала страшно раздражительной, так еще и исхудала вся, под глазами круги. Сама может и не замечает, но от Марии-Луизы, с неосознанной ревностью подмечавшей все недостатки во внешности дочери, это ускользнуть не могло. Да еще эта её новая привычка закусывать руки… Королеву нужно было спасать. То есть вразумить, объяснить, что следует трезво оценивать свои силы и, наконец, согласиться разделить тяжесть короны если не с советом, то с достойным супругом, который сможет стать опорой и защитой. Однако начать разговоры о таких тонких материях полагалось издалека. — Прекрасные серьги, — произнесла Мария-Луиза, взглядом указывая на украшения. Благородная розовая шпинель хорошо подчеркивала нежную кожу Анаис. — Твой отец подарил их мне, когда узнал, что я в положении. — Анаис повертела головой, блики света заиграли на гранях камней. — Знаешь, твой отказ барону д’Амбуазу сегодня был очень грубым. Чем он тебе не угодил? Да, он не самый знатный из претендентов, но в его стати никаких изъянов, и все, кого ни спроси, говорят, каких он замечательных душевных качеств. Может быть и имели место нелепые и досадные происшествия, но они остались в прошлом. И не было никакой необходимости устраивать из этого сцену. — Анаис пожала плечами и, придерживая прядь, провела по ней гребнем. — Конечно, ты и раньше не трудилась сдерживаться в выражениях, однако высказывала их в узком кругу. У барона много влиятельных родственников, та же герцогиня Дерваль, они могут оскорбиться такому резкому отказу. — Анаис и на это не отреагировала. Какая самонадеянная! Искренне верит, что заклятые друзья выступят на её стороне в любых дрязгах? Или считает, что ее цепной командор перережет всех неугодных? Конечно, ублюдок — опасная и живучая тварь, спору нет, но даже он не сможет в одиночку выступить против всей знати! Однако произносить подобного Мария-Луиза не стала и вместо этого пожурила, шутливо грозя пальцем: — Распугаешь же всех, того и гляди придется выписывать жениха из Ковира. — А ты не думала, что я и хочу всех распугать? — лукаво улыбнулась Анаис, опуская гребень. — Может, я вообще не желаю выходить замуж? Что ты скажешь на это? — Что ты ведешь себя очень глупо, — упрямство начинало раздражать баронессу. Нет, она ожидала отпора, но не ждала такой беззаботной насмешки, которая колола точно шило, в самое уязвимое, ранимое, наводило на мысль, что и жизнь Марии-Луизы могла пойти совсем иным путем. И может быть на том пути она стала бы немного счастливее. — Думаешь, ты самая умная? Всех проведешь и будешь жить припеваючи? Не обманывай себя, Анаис. В этом мире все играют по правилам. Анаис рассмеялась. — Отцу было на все это плевать. Он был королем и делал, что хотел. И я буду, понятно? Потому что я — королева. А все, кому не нравится, — идут строем нахер! — Кровь от крови Фольтеста, Анаис вспыхивала от малейшей искры, от малейшего повода к недовольству, но пока еще не настолько хорошо владела собой, поэтому в голосе помимо веселья уже звенел гнев, который с каждым словом разгорался всё ярче. Заметив, как мать скривила губы, Анаис вдруг истерично-громко расхохоталась, в глазах сверкнуло злое пламя. — Да, нахер! — крикнула она. — Хер, сука, гузно, шлюшьи дети! Если ты, матушка, желала, чтобы я ни сном ни духом не ведала о таких словах, не надо было оставлять меня среди солдатни и убегать веселиться в Новиграде! — Нахваталась у своего командора! — вырвалось у баронессы. Анаис точно этого и дожидалась. — И что с того?! — воскликнула она, вскакивая. Длинные подвески серег заколыхались и засверкали. — Зато Вернон всегда был рядом! Он защищал меня от всех, кто только пытался поднять на меня руку. Может, матушка, тебе напомнить, что когда отца убили именно Вернон спас меня из чертовой темницы чертового чародея? Он пошел по головам, он готов был пожертвовать собой, лишь бы помочь мне. А может, тебе напомнить, что после смерти отца никто иной как Вернон позаботился о том, чтобы мне досталась корона? Что именно благодаря ему Темерия вернулась на карту мира, чтобы я могла занять трон? А всё то время, пока знать вытирала об меня ноги, пока я моталась по стране точно бродяга, пока улыбалась этим выродкам — он меня не покидал. И сейчас — он тоже рядом. Лучшее, что мог оставить для меня отец! Да, всё самое дорогое мне досталось от отца — страна, корона, армия. И преданный защитник тоже. А кому не нравится — я уже говорила, что они идут нахер?! — О, боги, характер у тебя тоже от отца! — всплеснула руками Мария-Луиза. — Хорошо, хорошо, жди своей великой любви, но не вини никого, если не дождешься. Да и милая моя, ты же знаешь, что для замужества любить совсем необязательно. Другое дело — развлечься. Развлекайся сколько угодно и с кем угодно, да хоть с командором, твой отец им тоже не брезговал, однако когда дело касается династии — будь любезна вести себя как взрослый человек. От тебя зависит судьба страны! Послушай меня, Анаис… — она осеклась, заметив выражение лица дочери. — Что ты сказала?.. — очень тихо спросила резко побледневшая Анаис, и осознание того, что она, ударив вслепую, попала по больному, вызвало у Ла Валетт вспышку темной злобы. Она с сухим смешком вскинула голову. — А ты что думала? Неужели не слышала пересудов о «собачонке Фольтеста»? Почему, по-твоему, безродное убожество из канавы получило отряд и медали? Почему ему столько всего сходило с рук? О, у ублюдка должно быть не серебряный, а прямо золотой язык. Годами с глазами течной псины увивался за Фольтестом. По мановению его руки мог десятки перерезать, лишь бы потом в спальню пустили. Тоже мне, влюбленный! — Замолчи! — крикнула Анаис и на секунду Марии-Луизе показалось, что дочь попросту ударит её. — Заткнись! Не желаю больше этого слышать! — в голосе отчетливо звенела истерика, и выглядела Анаис ужасающе разгневанной, страшной и неописуемо несчастной. «Боги, значит дело куда хуже — подумала Ла Валетт — бедолага действительно влюбилась. В самого неподходящего для этого человека. Оттого и упрямство, и раздражение, и худоба, и синяки под глазами — любовь делает страшные вещи с юными девушками!» — О, милая!.. — вырвалось у Марии-Луизы. Да, она хотела вразумить, и это горькое лекарство обязано было послужить для блага Анаис, однако баронесса и не думала о том, чтобы причинить настолько сильную боль. В порыве искреннего раскаяния, она протянула было руки к Анаис, но та оттолкнула мать. — Уходи сейчас же! *** В голове мутилось. Становилось то холодно, то жарко. Мысли путались. Стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони, Анаис не чувствовала боли. Как будто ее тело находилось где-то далеко, здесь же были только тяжелые, мучительные мысли, от которых в груди разливалась ледяная оторопь. Вернон и… и её отец?.. что?.. как такое вообще возможно?.. Нет, какие-то слухи и двусмысленные шуточки до Анаис, конечно, доносились. Но это звучало как выдумка, да и треть сплетен о Верноне были глупейшими преувеличениями, в которые поверит только умалишенный. Анаис медленно подняла глаза на зеркало. Да, она хотела походить на отца больше, чем на мать, и радовалась, находя в отражении какие-то черты, напоминавшие Фольтеста с парадных портретов, но теперь сходство начало её пугать. Неужели она в самом деле просто живое напоминание о человеке, которого больше нет?.. Разрозненные слова подруг зазвучали словно со всех сторон. «Та, кого заарканили, уже им не интересна» «Тут тебя и бросят» «Охотники все они» А она, значит, добыча?.. добыча, которая досталась слишком легко, а значит совершенно не имеет ценности?.. Но ведь у них же… любовь, разве нет?.. Только вот Вернон почти никогда не говорил о своих чувствах, в то время как Анаис совершила все ошибки, против которых её предостерегали подруги и — в редкую минуту родительской заботы — мать: она первая сделала шаг навстречу, она первая открыла своё сердце и теперь она и её чувства, разумеется, ничего не стоят. Особенно с учетом того, что она узнала о прошлом Вернона… С резкой, болезненной остротой Анаис вспомнилась вдруг их недавняя беседа. «Может это и правда мой долг?.. — произнесла Анаис, подпирая голову рукой, а пальцами второй выводя круги на лбу и скулах Вернона. Разговоры о свадьбе донимали её все сильнее и она начала уже склоняться к тому, что проще перетерпеть эту дурацкую обязанность. В конце-то концов, десятки сотен людей выходят замуж и женятся без любви, ничего особенного. — Всего год потерпеть, выдать наследника, чтобы отвязались, а потом… не знаешь, у культа Вечного Огня часом нет монастырей в глуши, куда можно сослать муженька, чтобы не мешался?..» Вернон и бровью не повел. «Поступай как знаешь, но учти: после того, как замуж выйдешь, я тебя и пальцем не трону» «Что, разлюбишь из-за такой мелочи?..» поддразнила Анаис, легко толкая Вернона кулаком в плечо. «Не разлюблю. Но не буду участником измены. Грязно это всё.» Говоря, он выглядел таким серьёзным, что Анаис тогда нашла это трогательным. Какое очаровательное благородство! А еще говорит, что нет в нем ничего рыцарского! (Анаис и предположить не могла, что на самом-то деле благородством тут и не пахло: Вернон с отстраненностью человека, привыкшего к жестоким расправам, уже прикидывал, удастся ли сфабриковать обвинение недокороля в чем-то действительно ужасном, ведь он попросту не выдержит и прирежет урода, если придется делить с ним Анаис. А на такой случай лучше запастись по-настоящему основательным оправданием! Участие в заговоре с целью свержения королевы звучит как отменное обвинение.) Теперь же те слова предстали в новом, — и омерзительном! — свете. Это ведь настоящая угроза! За Фольтестом он, значит, годами ходил и всё терпел — а Анаис слышала не одну и не две истории о том, насколько любвеобилен был её отец, — в то время как ей, ей, королеве, посмел ставить условия?! Первая волна оторопи и отчаяния начала перерождаться в гнев. Это совсем не любовь! Это — шантаж! Наглый самолюбивый шантаж! Сердце забилось чаще, воздуха стало не хватать. Анаис прикрыла глаза, собираясь с силами и пытаясь себя успокоить. Нет, сначала она поговорит. Если всё это — глупые слухи, Вернон так и скажет. Он же не будет ей врать, правда? Не будет ведь, так?.. *** Одной из самых тягомотных вещей среди обязанностей Роше была и оставалась переписка. Это он не смел доверить никому из своих офицеров, да и к тому же не все письма, которые он читал, предназначались именно ему — надо было их аккуратно вскрыть, прочитать, а затем запечатать и передать адресату так, чтобы не вызвать никаких подозрений. Наверное, со стороны это напоминало волшбу, и он как раз старательно колдовал с ножом и сургучом над очередной печатью на письме барона Дюрфора к его супруге, когда услышал звонкий стук невысоких каблуков. Как и всегда даже не позаботившись постучаться, Анаис не зашла, а влетела в комнату, захлопнула за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, ненадолго замерла, опустив голову и напряженно поджав плечи. Вернон слышал её частое, взволнованное дыхание. Торопливо отложив оплавившуюся палочку сургуча и вставая, он хотел уже было спросить, что стряслось, когда Анаис медленно подняла на него тяжелый, настороженный взгляд. — Мой отец… — Анаис судорожно сглотнула и набрала воздуху в грудь. — Мой отец был хорошим человеком? Вернон открыл рот. И закрыл. Такого вопроса он не ожидал. Если говорить начистоту, он вообще полагал, что король — не совсем человек. К нему неприменимы мерки, по которым измеряется жизнь всех остальных. Король выше морали, выше чести, выше правил, потому что мораль, честь и правила — удел людей. — Да, — лаконично произнес Роше наконец. — Он был хорошим человеком. — Ведь что еще можно сказать? Однако, ответ, похоже, оказался неправильным: Анаис недобро прищурилась. — Наверное, он и правда был просто прекрасен. Раз уж сияние его великолепия распространяется и на меня тоже. Вернон подумал было, что Анаис вспомнила старые тревоги — когда она, оскорбленная пренебрежением двора к коронованной, но не правящей королеве, считала себя ужасной и недостойной, заменой настоящего монарха, которым несомненно стал бы ее покойный брат. Тогда она кипела от злости и, чтобы хоть как-то обуздать гнев и ненависть — равно к себе и к окружающим — часами размахивала мечом и стреляла из лука, так что на следующий день едва могла подняться с постели. — Что ты такое несешь?.. Анаис, ты сама по себе умна, хороша собой, ты… — Я всё знаю, — перебила Анаис. — Про него и… и про тебя, — она так судорожно втянула носом воздух, что это походило на всхлип. — И теперь я понимаю, почему ты все еще в Вызиме. Потому что я дочь своего отца. Человека, к-которого ты любил. Холодная оторопь окатила Вернона как штормовая волна. Вот и всё. Приплыли. Какая-то доброжелательная сука решила помочь королеве, открыв ей глаза на правду. Хотя Анаис обошлась бы и без этого! Нет, он, конечно, подозревал, что когда-нибудь сплетни о его сердечных делах с королем снова явятся на свет, но тешил себя мыслью, что это случится позже, лучше бы — настолько поздно, что никогда. Не потому что считал ошибкой или стыдился, — упаси боги! эта одержимость, это обожание и преклонение, черт подери, создали его как личность! — однако мерзкое скребущее в затылке чувство нашептывало, что Анаис не обрадуется подобным историям. Что ж, она и не обрадовалась. И теперь требовала объяснений. Только вот Роше никогда не принадлежал к тем, кто умеет и любит говорить по душам, велеречиво рассуждая о чувствах и прочей дребедени из баллад. Такие беседы лишь вызывали тупую злобу, и сейчас он, так же как и в любых подобных ситуациях, когда его пытались вызвать на откровения, ощутил волну раздражения, желания немедленно уйти. Но Анаис смотрела на него с такой беспредельной надеждой во взгляде, словно ожидала, что сейчас Вернон назовет подобные слухи бредом, они посмеются над этой нелепицей, а потом будут любить друг друга до полного изнеможения. И, конечно, обмануть её сейчас было бы проще некуда. Анаис охотно приняла бы ложь, если бы та ей пришлась ей по нраву. На самом деле, Роше позже не мог с уверенностью сказать, чем именно руководствовался, когда решил, что не будет спорить и отпираться. Может быть, вспомнил, что если Анаис всё же захочет выведать правду, его вранье сможет опровергнуть любой доброхот? Тот же сучий потрох Талер охотно подтвердит всё и еще с удовольствием добавит от себя пару историй с шутками и прибаутками. И это уже будет концом любого доверия. — Моя королева, моя госпожа, Анаис, — послушай. Моё прошлое осталось в прошлом. Моё настоящее — ты… И это было чистой воды правдой, только вот Анаис ожидала совсем иного ответа. — Не лги мне! — резко перебила она. — Ты… ты… ты любишь не меня, а память о моем отце! — выпалила она, уже задыхаясь от возмущения. Обвинение ощущалось как пощёчина. Хлесткая, тяжелая пощечина, от которой гудит голова. — Кто внушил тебе подобный бред? — Вернон поймал ее похолодевшую от волнения ладонь и лишь на мгновение сжал, прежде чем Анаис раздраженно вырвала руку. — А не ты сам ли постоянно говоришь, что я похожа на отца? — Но ты и в самом деле похожа на него. Этого только слепой не заметит. — Еще не закончив фразу, Роше с чувством обречённости понял, что и этот ответ оказался неверным. Анаис тяжело вдохнула, как будто хотела закричать. Однако сдержалась. Когда же она заговорила, голос звучал глухо и пугающе ровно. — Я так и знала. Это всё из-за моего отца. Иначе ты давным-давно ушел бы со службы, да, Вернон? Сколько раз ты говорил, что тебе никак не привыкнуть к Вызиме, что тебе куда больше по нраву жизнь попроще. — Роше послышалась интонация злого торжества, словно Анаис наконец разоблачила коварный заговор. — Вот и ушел бы, жил долго и счастливо, так? И правда, зачем бы тебе оставаться в этом змеином гнезде, если тут нет твоего короля? А так — есть замена, верно?! Анаис будто намеренно растравливала себя, с жестоким упорством пуще прежнего распаляя гнев и обиду, моментально переходя от деланно спокойного тона к истерическому крику, и эта исступленная злость оказалась заразительна. Черт подери, что за дурь ей взбрела в голову! Роше на мгновение прикрыл глаза, чтобы собраться с силами и самому не повышать голос. Проклятье как же это сложно! Он никогда не отличался сдержанным характером и приходилось постараться, чтобы не заорать! Однако Анаис требовала немедленного ответа и, когда Роше промолчал, переменилась в лице, как будто этим Вернон подтвердил все её опасения. — Ах так! — пронзительно вскрикнула она. — С папенькой и его бабами тебе, значит, ничего не мешало, а меня решил бросить, если хоть что-то будет не по твоему?! И ты, ты еще будешь указывать мне! Как ты вообще смеешь?! — Её глаза уже блестели от злобных слез, губы побелели. — А знаешь, я облегчу тебе жизнь. Проваливай, слышишь! Куда хочешь! Уходи со службы, нанимайся охранником Эмгыра, уезжай в Зерриканию — мне плевать! Роше не успел даже выругаться — Анаис унеслась, хлопнув за собой дверью. Ожидаемый и банальный финальный аккорд истерики. Конечно, можно было — или даже нужно было?.. — пойти следом, попытаться успокоить, наобещать всякого, лишь бы перестала так переживать, но Роше был слишком зол. И слишком растерян. Он понятия не имел, что делать со взбалмошными девицами, которым дурь в голову ударила! А таких сцен Анаис никогда еще не закатывала. Нет уж, чем устраивать второй раунд и снова выслушивать крики, от которых в ушах звенит, он разыщет кого-то из офицеров и выпьет в нормальной компании, чтобы перевести дух после всех этих дурацких разговоров. Анаис пусть пока остынет, побьет мебель если так будет надо, ей не впервой вымещать гнев на зеркалах и стульях. А завтра они поговорят как полагается и он сможет всё объяснить. Наверное. Однако Анаис решила иначе. На следующее утро Анаис, как будто бы самую малость заспанная, но совершенно спокойная, пригласила в тронный зал членов королевского совета, а также баронессу Ла Валетт с наиболее выдающимися представительницами «цветника», и сообщила им, что изменила свое мнение о замужестве. — Я все обдумала и должна сказать, что, пожалуй, Дамиен д’Амбуаз заслуживает второй шанс. Я дам согласие на брак, если д’Амбуаз придется мне по душе. Ведь все же я хотела бы испытывать хоть какую-то сердечную склонность к тому, с кем проведу всю жизнь. Не отказывайте мне в такой малости. Роше, по привычке держась в тенях возле колонн, думал, что это всё, разумеется, назло. Глупая попытка причинить боль, которая ранит в первую очередь саму Анаис. Вчерашняя склока и его вывела из себя — и особенно неприятно было понимать, что он сам в немалой степени виноват. В первую очередь он сам поддался и не устоял перед соблазном (а ведь мог бы и сдержаться, не повести себя как безмозглый юнец, идущий на поводу у желания!). Затем же — сам утаил некоторые детали своей биографии, которые считал совершенно не важными, а, когда Анаис все же указали на правду, не стал врать и отрицать все, что было между ним и Фольтестом. А ведь, сука, мог бы! Хотя бы просто для душевного спокойствия Анаис! В то же время Вернон решил, что не станет искать встречи и пытаться отговорить. Да, от мысли, что этот выродок д’Амбуаз вполне может попытаться наложить свои грязные лапы на его королеву, во рту разливалась желчь и рука сама тянулась к оружию, однако Анаис сделала выбор, следует смириться и принять последствия. Все же надо знать, когда отступать, а он и так слишком долго наслаждался благосклонностью Её Величества. Теперь Анаис, очевидно, наигралась, утолила любопытство и готова двигаться дальше, и это правильно. Королевы выходят замуж за знатных выродков, это порядок жизни. Так и должно быть. А то возомнил о себе невесть чего и губу раскатал. Вот же олух! Самое время вспомнить, где его место. Если бы Фольтест указал ему на дверь — стал бы он перечить и возражать? То-то и оно. Анаис же продолжала. — Барон ведь родом из Дориана? Отправимся туда с небольшим эскортом. Пусть покажет мне родные края. Может быть так он сможет раскрыть себя с более интересной и приятной стороны, которую нельзя разглядеть при первой встрече. Уже через три дня небольшой кортеж выдвинулся из Вызимы в Дориан. Разумеется, Роше не стал навязывать свое общество, хотя от нежелания оставлять Анаис наедине с ублюдком у него ныло в солнечном сплетении. Он ограничился тем, что включил в состав охраны пару проверенных ребят, и постарался не думать больше обо всех этих глупостях. А спустя неделю конвой и до полусмерти напуганный барон д’Амбуаз вернулись в столицу и сообщили, что они «потеряли королеву».