По следу лилии

Указанный кузнецом путь «во-он туда» не оставлял большого выбора направления. Одно утешало — отсюда Анаис было попросту некуда свернуть: с одной стороны — провал, с другой — нагромождения камней. Ровно до тех самых пор, пока холмы не сменились плавными равнинами, а каменистая тропка не стала утоптанным широким трактом, который разветвлялся аж на три дороги. Выругавшись, Вернон торопливо спешился. — Развилки. Терпеть не могу развилки! — передав поводья Геральту, он осмотрел дорогу. Похожая на пух пыль, чуть прибитая легким дождем, была точно чистый лист, каждая пара ног, каждое колесо и копыто оставляли изумительно четкие следы и это было бы прекрасно, не пройди дождь всего час назад. Роше покосился на тонкие облака с настоящей ненавистью. Так бы и перевешал всех на шибенице, если бы только мог! — Придется работать головой? — предположил Геральт. — А то я не знаю! Что ж… — Вернон принялся расхаживать кругами по перекрестку. — Если бы ты был юной девушкой, которая осталась без ничего посреди ебаного нигде, когда вокруг сплошь враги, и тебе хотелось бы почувствовать себя в безопасности, утолить свои печали, передохнуть в конце-то концов, куда бы ты направился? — В кабак, — глазом не моргнув, ответил ведьмак. — А если бы ты не был Геральтом? Тут уже ведьмак задумался, но всего на секунду. — В кабак?.. — предположил он. Роше вздохнул. — Ты неисправим. — Мы можем пойти по кабакам вдоль тракта. Может Анаис и не узнают в лицо, но конь у нее приметный. Кто-нибудь обязательно обратит внимание. Только вот направление… — Роше молчал, сосредоточенно смотря то в одну, то в другую сторону — и вдруг хлопнул себя по лбу. — В Новиград. Ну конечно! Она отправилась в Новиград! Город, куда ведут все дороги, город, где можно начать заново. К тому же мы жили там несколько месяцев, она немного ориентируется. А вот в Новиграде столько людей, что саму её не узнают. Решено: следуем по тракту до границы, переправляемся через Понтар — и в Новиград. — Скрестив руки на груди, Геральт наблюдал за его воодушевленной декламацией. — План отличный, спору нет, — объявил он, когда Роше уже собрался вдеть ногу в стремя. — Но, знаешь что, Вернон: я с места не сдвинусь, пока ты мне кое-что не объяснишь. Роше так и замер в глупом положении с занесенной ногой и посмотрел на него как на умалишенного. «Неужели ты не понимаешь, — явственно читалось в его взгляде, — что в любую минуту может произойти непоправимое?! Ты не понимаешь, что у нас нет права на промедление?!». Геральт стоически проигнорировал его возмущение. — Как ты помнишь, я не раз помогал тебе, не задавая вопросов. Потому что я как-никак доверяю тебе, Последняя ты Надежда Темерии. Но сейчас ты темнишь и увиливаешь, и я хочу понимать, что происходит, потому что очень не люблю, когда меня водят за нос. Так что было бы неплохо ответить взаимностью на все мое оказанное авансом доверие. Вчера ты мне так и не объяснил ничего, так что говори или дальше двинешься один. Что именно ты сделал? Бросил её? Изменил? Сорвал её цветок — а наутро решил, что еще слишком молод, чтобы позволить себя охомутать? — Да иди ты к бесам, Геральт! Мы просто повздорили! — Очень и очень непросто повздорили, раз она решила сбежать. — Чего ты пытаешься добиться? Я просил твоей помощи и я не останусь в долгу, ты меня знаешь, но я не просил лезть мне в душу. — Да я пытаюсь понять: что же такого вы все, гении, ей наговорили, чтобы она решила уйти из королев в бродяжки?! — Роше коротко вздохнул и покачал головой, гнев стих в одно мгновение, как будто пламя окатили ведром воды. — Я мало с кем говорил об этом… — начал он, отводя глаза. — Никогда не было особого желания. Но, видимо, придется. Понимаешь ли, Фольтест и я… — Да не мучайся, — отмахнулся Геральт. — Выглядишь, будто сейчас блеванешь! Не дурак я, сам догадался еще во Флотзаме. Ну и кого тут в самом деле обманывать, это было на поверхности! Теперь куда понятнее. Значит, Мария-Луиза, добрая душа, рассказала дочери, не иначе как чтобы образумить и выдать замуж за кого надо. Та пошла к тебе за утешением и ты не придумал ничего лучше, чем подтвердить? Что тут сказать, — а вы действительно заслуженный разведчик и трижды награжденный командир всея Темерии, господин Роше? Безусые юнцы и то разумнее себя ведут. — Роше скривился точно от зубной боли. — Не сыпь соль на рану. Геральт поднял обе руки и покачал головой в знак сдачи, но как будто он мог долго молчать, если колкости разной степени остроумия жгли язык! — Знавал я одну девицу в Альдерсберге… — произнес он, и Роше оскалился, словно в самом деле мог сейчас полезть в драку, лишь бы Геральт заткнулся. Впрочем, Геральта это бы развлекло, а Роше — помогло успокоиться, так что Геральт не видел никаких оснований сдерживать свое красноречие. — Девица ладная, лицом хороша, легка на подъем. Что еще для счастья нужно, верно? Ну так вот. Лежим мы как-то с ней, милуемся, беседуем, всё у нас хорошо — а потом она вдруг в крик и в слезы и давай меня выгонять. Понимаешь, какая нелепица — я голый, она голая, грудь у нее от рыданий так и трясется, и вроде жалко, и пощупать рука сама тянется. А она всё орет, плачет, чего доброго стражу звать сейчас начнет. Ну я и сиганул в окно в чем был. А она вслед кричит, мол, подонок, выродок, мутант. И вещи из окна покидала. Видать, лишнего чего сказанул. Только вот сколько ни думал потом, так и не понял, что именно. А вот ты мог бы и промолчать. Разведчик, тоже мне. Как будто не знаешь, что женщины не любят слышать подтверждение того, что им не нравится. — Каков знаток женских сердец нашелся! — Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что девушке не придется по нраву то, что ты с ее отцом шашни водил. А вообще слушаю я тебя и понимаю, что избаловал ты ее, причем безбожно, — объявил неожиданно Геральт с таким едва выносимым самодовольным и всезнающим видом, как будто лично воспитал с десяток коронованных девиц, а не пусть и лихую, но всего одну ведьмачку. — Понятно, что девчонку жизнь потрепала: она видела убийство отца и смерть брата, мало что может быть хуже этого, а потом еще и в темнице сидела. Ну и ты в доброте душевной, которой в тебе никто не подозревал, ей за страдания возместил сторицей. — Что в этом дурного? — взвился Роше, который уже, кажется, находился на волосок от того, чтобы схватиться за оружие. — По-твоему мне надо было её бросить на произвол судьбы?! — А когда ей последний раз отказывали? Когда она получала за шалости подзатыльник или хотя бы выговор? Она захотела кататься по стране и учиться в Оксенфурте? Ты поехал, наплевав на все прежние обязанности. Она захотела устроить переворот и послать нахер регентский совет? Ты не возразил, хотя понимал, каким хаосом могут закончиться очередные дрязги знати. Захотела отвадить нежеланных женихов? Ты снова за нее заступился. Захотела, чтобы ее приласкали? Ну, ты понял. И вот вообрази: всё-то у Анаис хорошо, всё-то ей удается. Переворот прошел бескровно, подданные молятся на прекрасную королеву, новые союзники в рот заглядывают, сам Эмгыр проявляет участие и присылает свои дивизии, проследить за порядком на коронации. Золотых цацек опять же навалом. Не говорю уже о том, что ты прирежешь любого, кто только о ней дурно подумает, и на руках её носить будешь, едва она пожалуется, что устала ходить. — Роше набрал воздуху и открыл было рот, но Геральт сделал ему знак помолчать. — Э, нет, не спорь со старым мудрым ведьмаком, я же вижу, что именно так ты и сделаешь. А тут — такое огорчение. Первое настоящее огорчение за много лет. Вот она и вспылила. А ты ее еще и успокаивать не бросился. Возможно, к лучшему: ты вежлив и тактичен как осадное орудие, а ну как сделал бы еще хуже, ты же себя не простил бы потом. Вернон на секунду прикрыл глаза и страдальчески вздохнул. — Какой же ты доставучий хер, Геральт! Может быть, раз ты такой умный, ты еще и знаешь, что теперь со всем этим делать?.. Однако старый мудрый ведьмак Геральт из Ривии, подумав, лишь пожал плечами. — Ну, придется разбираться с тем, что есть. Найдем её в Новиграде, — и тут уж я тебе не советчик. Сам заварил кашу — сам хлебай. *** Когда конь взмыл над оврагом, Анаис почувствовала, что у нее замерло сердце. Ветер ударил в лицо и дыхание застыло в груди. Время замедлилось, и на миг Анаис испугалась, что потеряет сознание в эти мгновения полета, так и не сумев сделать вдох. Мощный удар копыт о землю привел её в чувство, и время ринулось с утроенной скоростью. Сердце часто и тяжело забилось, отдавая шумом в ушах. Вслед кто-то кричал «Куда же вы!» и «Ваше величество!», но Анаис было плевать. Боги, неужели она действительно сделала это?! В самом деле сбежала?! Подумать только! Анаис громко, торжествующе рассмеялась. Прежний мир остался позади — и становился всё дальше и дальше с каждой минутой. В шалом угаре Анаис пришпоривала коня, и Изумруд почти летел над цветущими лугами, сшибая большими копытами цветы. Он не меньше своей хозяйки любил мчаться во весь опор, и это давало надежду на то, что погоня их не настигнет. Спохватившись, как бы не загнать коня, Анаис пустила его аллюром. Мощные бока запыхавшегося Изумруда ходили ходуном, но ноги отмеряли милю за милей, будто он не знал усталости. По очень примерной оценке Анаис они преодолели не такое уж большое расстояние, однако речка, через которую Изумруд с такой легкостью перемахнул, только называлась Коротышкой, — на самом деле она промыла в песчанике длиннющий и глубокий овраг, через который не так-то просто перебраться. Барону и страже будет непросто нагнать беглянку. По-совести, Анаис даже стало немного жаль бедолаг. Но что тут поделать, не может же она ставить их выше себя и своих желаний. Роше устроит им взбучку, как пить дать, и не посмотрит на то, что барон — барон. Хотя вспоминать о Верноне и воображать, что он подумает и сделает, узнав о ее побеге, совсем не хотелось. В крови всё еще бурлил азарт и мысли немного путались. Анаис придержала коня, чтобы тот отшагался, и только теперь огляделась по сторонам. Оголтелая бешеная скачка без цели вывела её к уходящей в сосняк сельской дороге, неровную колею которой явно продавили колеса телег в сырую весеннюю распутицу. Теперь грязь засохла и в пыли трепыхались воробьи. Трясогузка перебежала дорогу, отмечая каждый шаг взмахом хвоста. Вдали молотил о дерево дятел, и Анаис очень хорошо поняла вдруг, что осталась совсем одна. Однако вместо страха она ощутила радость, яркую и пьянящую. Голова чуть кружилась, а в солнечном сплетении сладко тянуло почти как от поцелуев. Наконец-то: свобода. Больше в её жизни не будет никаких лебезящих знатных выродков. Не будет необходимости балансировать на канате дипломатической вежливости. Не будет этого лжеца, который через неё пытался прикоснуться к миражу своей давно ушедшей любви и врал ей в лицо… тьфу! Даже вспоминать противно! Нет, она не желает об этом думать! Лучше решить, как она собирается жить дальше. Конечно, она умеет сражаться и стрелять, однако в наемники ей подаваться совсем не хочется. Но можно и в театр. Правда, ей никогда не хватало усидчивости, чтобы научиться играть на лютне, да и петь она не любит, но она умеет танцевать и фехтовать и декламировать стихи на Старшей Речи. Это же и нужно в театре, правда? Решено: она уедет в Новиград и прибьется там к балагану бродячих артистов. Станет жить как вольная птица, кочуя от города к городу, и будет любить кого только пожелает. Хотя нет. Она вообще никого больше не будет любить! Идите к черту со своими любовями! Представив себя в качестве бродячей актрисы, Анаис в голос рассмеялась. Какая же в сущности глупость! И почему только так приятно это воображать?.. Навстречу прошел торговец с тюком за спиной. Приподняв заношенную шляпу с обвислыми полями, он пожелал «барышне» хорошего денечка, и Анаис вспомнила, что ей не очень-то хочется, чтобы её видели. А ну как Верн… Роше послал следом отряд соглядатаев? А ну как они расположились вдоль дорог и только и ждут, что королева проедет мимо, чтобы сцапать и вернуть? С этими мыслями Анаис повернула Изумруда в сторону сосняка. Там почти не было подлеска, только похрустывали под копытами старые, осыпавшиеся иголки. Воздух пах хвоей и ехать было легко и приятно. Уже начинало темнеть, когда Анаис наткнулась на неглубокий ручей. Спешившись и привязав расседланного коня к небольшой сосне у самой воды, она развела костер — может, она и королева, но не такая уж она и неумеха, чтобы не справиться с таким пустячным делом — перекусила и допила воду из фляжки, думая только о том, какой будет ее новая жизнь в Новиграде. Прекрасная, чудесная, без забот, лжецов, лицемеров и дипломатии. Она нисколько не сомневалась в том, что всё будет хорошо. До тех самых пор, как Анаис проснулась еще до рассвета, дрожа от холода у давно потухшего и отсыревшего костра. Роса посеребрила всё вокруг, срывавшееся с губ дыхание замирало паром и жизнь резко перестала быть такой уж восхитительной. Изумруд задумчиво щипал прибрежную траву, зайдя по бабки в воду ручья. Подозвав коня, Анаис погладила его по холке, грея озябшие ладони. — Постараемся больше не ночевать в лесу. Спать куда лучше под крышей, с этим даже ты не поспоришь. — Изумруд спорить не стал. *** Анаис примерно понимала, в каком направлении движется: еще во время скитаний по стране Вернон научил её худо-бедно ориентироваться на местности, а в этой поездке Анаис ежедневно требовала от жениха подробных рассказов о том, где именно и как именно охотился его отец, дед или дядя, и демонстрации охотничьих троп на карте окрестностей. На самом-то деле по сравнению с другими отпрысками знатных семейств, барон д’Амбуаз оказался не так уж плох. Просто скучен. Его жизнь проходила в увеселениях, охотах, поездках и турнирах, и у него попросту не находилось времени на то, чтобы задуматься, осознать свою ограниченность и попытаться это исправить. Так и сейчас он ни сном ни духом не догадывался, что королева может тосковать в его обществе, устав от однообразного бахвальства, и в своей самоуверенности становился лишь еще более невыносимым. Одно хорошо: он действительно очень подробно рассказывал о родных краях, а Анаис схватывала на лету. Это внушало надежду на то, что она не ошиблась и к вечеру ей всё-таки удастся выйти к деревне. Однако вера в лучшее шаталась тем сильнее, чем больше Анаис хотелось есть. Она всё лучше понимала, что поступила достаточно необдуманно. Не потому что сбежала, а потому что не подготовилась к побегу получше. Но она просто не планировала удирать в этот конкретный момент! То, что в Вызиму она не вернется, было делом решенным, и, покидая столицу, Анаис почти даже взгрустнула — ведь теперь ей путь сюда заказан. Но стремление уйти, малодушно сбежать от ноющей боли и от мучительного гнева — а заодно и наказать таким изощренным образом — оказалось куда сильнее. А когда подвернулся хотя бы намек на возможность, удержаться стало невозможным. Да и вдруг второго шанса не представится?.. Анаис даже не подумала о том, что если коню не удастся достаточно разогнаться — они сверзятся в овраг и переломают себе все кости, и это уж точно конец. Зная, в какой опасности находится жизнь любой коронованной особы, и более того — еще в детстве увидев смерть собственного отца, Анаис в глубине души всё еще не до конца была уверена в том, что сама может умереть. Сосняк сменился ясенями, их резные кроны пропускали куда больше света, и густой подлесок уже мешал коню скакать быстро. В какой-то момент путь преградило поваленное, сломавшееся почти у самого корня дерево. Еще живые, зеленые ветви слабо трепетали на едва уловимом ветерке, и их пляшущие тени вдруг очень живо напомнили Анаис человеческие фигуры. Страх холодными пальцами сжал загривок. Нет, вдруг Роше в самом деле послал кого-нибудь следить за ней и докладывать о каждом её шаге? Он ведь способен. Наверное нет такой низости, на которую он не пошел бы ради Темерии. А ведь судьба страны — куда более важная вещь, чем взбалмошные капризы отдельно взятой королевы, пожелавшей отказаться от трона! А вдруг они прячутся за той купой рябины? — Анаис резко обернулась, судорожно сжимая поводья, — или наблюдают из кроны вон того ясеня? Стоит зазеваться — её схватят, силой вернут в столицу… а дальше?.. неужели темница?.. боги, она же всегда знала, что командир Синих Полосок — страшный человек и что ему опасно переходить дорогу! У тебя не могло быть более преданного союзника, чем Вернон Роше — но как враг он был ужасен. Стал ли он теперь её врагом?.. Еще в детстве Анаис неоднократно слышала, как Роше с явной гордостью пересказывал её же слова — когда она наотрез отказалась от куклы и потребовала меч, чтобы мстить за отца, — однако сама это напрочь забыла. Ужас от такого количества смертей, от одиночества и беспомощности, застилал весь мир, и Анаис вообще мало что запомнила из тех страшных дней. В память врезалась кайма запекшейся крови под ногтями протянутой ей руки и незнакомый голос, который сказал, что служит её отцу, что служит ей, что он пришел помочь. (Потом ей рассказали, что там был еще ведьмак, но он куда-то исчез на следующий же день, и Анаис попросту забыла о нем.) Тогда Анаис шагнула вперед и сжала эту заляпанную кровью ладонь изо всех сил, потому что… потому что больше никого у нее не осталось. Анаис вцепилась в единственное неизменное, что только было в ее жизни, с отчаянием утопающего, поэтому когда началась война с Нильфгаардом отъезд Роше на фронт вместе со своим отрядом стал для неё куда большим потрясением, чем сама война, суть и смысл которой она едва понимала. Месяцы Третьей Северной в оккупированной нильфами Вызиме промелькнули в помрачении и напряженном, исступленном ожидании — ведь если не вернется тот, кто её спас, кто поклялся защищать её, это будет значить, что она отныне совсем одна и всегда будет одна. Когда темерские войска возвратились в столицу после подписания мира, Анаис в совершенном истерическом припадке рыдала и смеялась попеременно, не замечая, что ввергает этим Вернона в шок. Всё наконец-то вернулось на круги своя, и никогда, никогда больше она не останется одинока! Позже она заметила, что другие боятся Вернона, и со временем поняла, что этот страх совершенно обоснован. Она услышала рассказываемые опасливым шепотом истории о десятках казненных эльфов, краснолюдов и гавенкаров, о сожженных хуторах нелюдей, жителей которых уличили в пособничестве бандитам, о том, как именно командир Синих Полосок получал показания, если пленник не желал говорить. Анаис услышала все эти истории в самых кровавых, омерзительных (и порой, как позже выяснилось, выдуманных) подробностях, после чего несколько ночей практически не спала, видя вереницы развешанных на деревьях синюшных трупов с кишками наружу. Однако она не стала бояться самого Вернона. Ведь он убивал врагов и делал это, чтобы защитить Темерию и саму Анаис. Только раз, когда ей было лет девять, Вернон по-настоящему испугал её. Анаис тогда поспорила с сыном конюха, что заберется на барбикан по стене. Барбикан, конечно, был жу-утко высокий, но раз уж ты поспорила — надо держать слово. Хороша она будет, королева, которая не может выполнить обещанного! Анаис лезла медленно и упорно, нащупывая уже знакомые выступы и предвкушая победу (конечно, она всё разведала заранее! она не собиралась спорить, не зная наперед, справится ли!). Добравшись до вершины, она скользнула в бойницу и уже оттуда весело помахала всем, кто наблюдал за её восхождением со двора. У входа в барбикан её ждал неожиданно посуровевший Вернон. Анаис вприпрыжку бросилась к нему, издалека еще крича: «Видел, видел, как я ловко, да?». Только вот Вернон не спешил хвалить её удаль и силу. — Какого хера ты творишь?! — гаркнул он, и Анаис замерла с открытым ртом. Прежде он на нее голоса не повышал. Вернон же бесцеремонно схватил её за предплечье и потащил за собой в замок, грозно ругаясь на ходу. Анаис, запинаясь и путаясь в ногах, едва поспевала за ним. — Что ты кричишь! Я просто полезла! — недовольно ворчала она, пытаясь высвободить руку. — Я же пошутила! — Вернон резко остановился, такой страшный и злой, что того и гляди начнет рычать как волколак. — Хороши шутки, нечего сказать! — рявкнул он ну в самом деле как всамделишный оборотень. — Ты понимаешь, что могла оттуда сверзиться — и тебя никакой лекарь бы не собрал потом, а?! Никакого с тобой сладу! Сегодня лезешь на барбикан, вчера — прыгала по донжону, позавчера — дразнила сторожевых псов. В темнице тебя что ли запереть, пока голову себе не размозжила?! А то ведь корону некуда надевать будет! От одного только жуткого слова «темница» у Анаис померкло перед глазами, и она заревела, взахлеб, отчаянно и громко. Роше не побледнел даже, а посерел и выругался, выпуская руку Анаис и хлопая себя по затылку. — Тьфу, старый дурак! — Опустившись на одно колено, донельзя растерянный Вернон улыбнулся с таким видом, будто у него разом заболели все зубы. — Не слушай меня, Анаис, я погорячился. Сказал глупость. Никаких темниц, ну что ты в самом деле. — Однако Анаис уже вошла в раж и не могла остановиться, задыхаясь от истерики. — Никаких темниц, никогда и ни за что. Любой, кто попытается такое сделать — кто только подумает о подобном — будет иметь дело со мной, понятно? Кишки ему выпущу и на них же повешу. — Роше пытался говорить с ней как со взрослой, спокойным, ровным тоном, потому что попросту не умел иначе. Но Анаис наотрез отказывалась быть взрослой и разумной, и ревела в голос, пока Роше на все лады пытался её успокоить. — Ты, черт подери, меня испугала. Вот я и наговорил… просто будь благоразумнее, пожалуйста. Не лазай на такую высоту. — Самая бурная истерика постепенно отступала, но как будто Анаис могла так просто взять себя в руки и прогнать видение одной из самых страшных вещей, которые когда-либо случались с ней: видение темницы каэдвенского чародея. — Ну не надо, не плачь ты так, — уговаривал Вернон. — Идем в кухню, попросим для тебя засахаренных орехов. Ты же любишь засахаренные орехи?.. — Анаис, икая и шмыгая носом, кивнула. Спору нет, с засахаренными орехами жизнь могла бы стать лучше. С заметным облегчением выдохнув, Вернон поднялся на ноги. — Вот, это другое дело, совсем другое дело. Именно тогда, уплетая засахаренные орехи за обе щеки, Анаис своим детским умишком и поняла, что может безнаказанно вить веревки из этого человека, как бы громко он ни ругался и каким бы страшным ни казался. Чем она успешно и занималась годами, почти не получая отказов и без особого труда прекращая редкие выволочки когда Роше всё-таки срывался (как правило, испугавшись за нее) и начинал кричать — в точности как орал на своих солдат, с выразительными матюками, которым Анаис потом учила подруг. И всё было хорошо — всё стало хорошо, хотя и было поначалу так страшно и тяжело, — и Анаис правда поверила, что у нее есть будущее, что у них есть будущее. Только вот мираж разрушился, когда Анаис узнала и поняла, почему на самом деле Роше так печётся о ней. Занятая мрачными мыслями об ужасном предательстве, Анаис совсем не обратила внимания на то, что конь вышел на неширокую дорогу, а недалеко от развилки встала лагерем кучка оборванцев с топорами и дубинками. Стычка с бандитами не испугала Анаис, а скорее привела в ярость. Как будто даже стало намного теплее, почти жарко. Анаис видела, как треснул череп одного из нападавших, как хлынула кровь под ударом её меча, и это было жутко, — но чего они ожидали, поднимая на неё руку?! И вообще, это всего лишь еще одно подтверждение того, что всё у нее будет хорошо, ведь она вполне способна за себя постоять! Как-никак, у нее был хороший учитель. Каким бы ублюдком он ни оказался на самом деле, Роше учил её на совесть. Конечно, он говорил, что ей лучше вообще не лезть в бой, потому что «природа — сука беспощадная и несправедливая; удар двуручника ты не остановишь при всем желании, ты слишком легкая», но она же справилась! И не с таким еще справится! Ярость сменилась нервическим возбуждением, а затем и смехом. Поделом подонкам! — Так вас, сволочей, — пожимая плечами, посмеивалась Анаис. — Еще чего вздумали — на королеву напасть! Азарт её немного поутих, когда она поняла, что доела все то немногочисленное печенье, что у нее было с собой. Но не пытаться же собирать ягоды! Она прекрасно помнила как её подруга Ивонн однажды решила попробовать то, что напомнило ей чернику, и чуть не отправилась к праотцам. Если бы не местная травница — никакой бы Ивонн не было. Ничего, доберется до какого-нибудь села — и там кто-нибудь её накормит. Только вот в деревне Сытые Пеньки её ждало следующее разочарование — у нее попросту не оказалось при себе денег. Вот же незадача! А после дня пути на одном только печенье в опустевшем желудке неприятно урчало. Пришлось за сущие гроши продать кольцо только чтобы как следует накормить коня, а самой — поесть и переночевать в тепле. А ведь оно стоило как половина лошади! Интересно — как передняя или задняя половина?.. Анаис не сдержала дробного смешка и привычно сжала зубами костяшку у указательного пальца. Да уж, спору нет — иметь горячую ванну и еду по первому щелчку куда приятнее, чем не иметь! Однако если отвлечься от голода — всё же идет вполне себе неплохо. Дорога в сторону Понтара вывела Анаис к гористым холмам. По узким каменистым дорожкам приходилось ехать медленно, зато можно было любоваться видами. Посвежевшая и позавтракавшая Анаис была полна самых оптимистичных мыслей, когда путь пересекла бурная неширокая река. Копыта гулко застучали по деревянному настилу моста. Анаис бросила взгляд на бурлящую воду и остановила Изумруда. Привязав коня недалеко от моста, она вернулась к реке и перегнулась через перила, завороженно наблюдая за тем, как поток бьется между камнями, вздымая сверкающую на солнце водяную пыль. А потом сняла с пояса ножны с кинжалом и вытянула руку, держа их на раскрытой ладони. Особенно яркое в прозрачном утреннем воздухе солнце очень хорошо подчеркнуло вытисненные на коже лилии и полосы. Это было её первое оружие. Когда Вернон спас её из темницы чародея, то подарил ей собственный кинжал и пообещал научить сражаться. С тех пор Анаис не расставалась с кинжалом и на ночь прятала под подушку — не то, чтобы защититься в случае беды, не то в качестве оберега от любых невзгод. Вернон, помнится, развеселился, когда однажды, уже засыпая, запустил руку под подушку и нащупал ножны. — Правильная привычка, — похвалил он с какой-то даже ноткой гордости. Ну конечно, сам-то всегда держал на расстоянии вытянутой руки целую оружейную! Анаис немало забавлялась, пересчитывая все эти ножи, кинжалы и лезвия. Тогда похвала её предусмотрительности была приятна. Так же, как приятно было всегда быть при оружии, как бы чужеродно ни смотрелись грубые ножны на фоне шелковых или парчовых платьев. Только вот нужен ли ей этот оберег?.. Вряд ли на нее теперь распространяются охранные чары суеверия. Вернона она прогнала. И она уже больше не королева. Анаис слегка наклонила ладонь. Когда она была ребенком, то воображала, будто отец присматривает за ней с небес. Что ж, если он не отказался от этого обыкновения, то наверное пришел в ярость, узнав, что дочь с такой легкостью отреклась от наследства. Анаис невольно поежилась. Говорят, Фольтест был страшен в гневе. Анаис помнила отца как смутную высокую фигуру — величественную и грозную, точно божество. А уж злить бога… — Конечно, ты бы так не поступил, — кривясь, ответила она на воображаемый упрек. — Но ты, справедливости ради, тоже дров наломал. Не тебе меня отчитывать. Анаис наклонила ладонь сильнее — и резко схватила рукоять уже начавшего падать кинжала. Стиснув зубы, она вернула ножны на пояс. Нет, оружием разбрасываться не стоит. В конце-то концов, продаст потом. Сталь отменная, ножны — добротные. Хватит не на одну меру хорошего овса для Изумруда. Тряхнув головой, Анаис поспешила вернуться в седло. Нечего терять время. В дорогу! Ее ждет Новиград и прекрасная новая жизнь!