По следу лилии

Вполуха слушая пересуды в корчмах, Геральт не мог не отметить, что пусть десять лет, минувшие с Третьей Северной, не были идиллически-спокойны и благостны, но темерцы всё же обрели какую-никакую уверенность в завтрашнем дне, и королева за относительно недолгое время своего полноправного царствования стала для них символом и воплощением веры в лучшее, в будущее — чудом спасенное королевское дитя, прекрасная, щедрая и милостивая, прям как из сказки. В трех корчмах подряд Геральту и Роше сообщили, что, да, седьмого дня бывала тут девица на огромном мышастом коне. И капюшон у её плаща был красный. И денег при себе имелось мало. Нет, ничего не рассказывала, ни с кем не беседовала, в карты не играла, лошадью сама занималась. Зоркие и внимательные корчмари даже подметили ножны с мечом и кинжалом. На четвертом же по счету постоялом дворе хозяйка, сердечно поприветствовавшая давно знакомого ей Геральта, сказала, что никогда не видела девушку, подходящую под описание. Значит Анаис всё-таки свернула с тракта раньше, чем добралась сюда… Оставив лошадей на попечение хозяйки, дальше отправились пешком, внимательно осматривая обочины в надежде найти хоть какую-то зацепку и особенно пристально исследуя места, где можно было перевести дух и напоить лошадь. На пятый день пути и Анаис, и её конь должны были вымотаться, поэтому определенно останавливались куда чаще, чем поначалу. Внимательность, помноженная на немалый опыт в следопытских делах, принесла свои плоды. Совсем рядом с дорогой в тени ясеней и лип протекал неглубокий ручеек с илистым дном. Словно тропка, проложенная между корней и мхов, уходящая всё дальше, дальше в направлении топей. Именно здесь Роше, глухо выругавшись, хлопнул Геральта по плечу и показал на отпечатки — кто-то сходил сюда с дороги напоить коня, и огромные, тяжелые копыта размером с голову ребенка оставили глубокие следы на берегу. Только вот затем хозяин скакуна не вернулся на тракт — а двинулся вдоль русла ручья. — Она ушла на болота! — воскликнул Роше, хватаясь за голову. — Нет! Черт подери, нет! Она же не могла!.. она должна была понимать, что не надо сюда лезть!.. Тут уж Геральт не выдержал. — Вернон, сука, Роше, ты там башкой в своих партизанских пещерах часом о своды не бился, а? — рявкнул он. — Ты-то сколько годков прожил, да при Фольтесте, да с пинками от отцов-командиров и Талера, пока уму набрался? А она что видела? Вы ж ее, поди, берегли, как хрустальную вазу! Добро если она хоть книжек начиталась и не до всего своим умом доходила! И после всего этого чего ты ждал от нее, олух? И чтоб с женихами сама разбиралась, и с херней этой дипломатической, и знать с мамашей на место ставила, и решала все сама, а ты так, в сторонке постоишь, приголубишь, чтоб не слишком грустила, и если что пару вражеских глоток по старой-доброй традиции перережешь? Ей и двадцати нет, а ты всерьез думаешь, что она все беды руками разведет, потому что королева и вообще взрослая уже? Что ж, она попыталась. Как будто у нее выбор был! В итоге — ум за разум зашел, она и ударилась в бега, не разбирая дороги. Я уж думал, ты преувеличиваешь, говоря, что это она из-за тебя. Ан нет, — как раз-то из-за тебя, дубина ты стоеросовая. Он еще не закончил фразы, как уже увидел, что Роше замахнулся сжатым кулаком — и в груди вспыхнул ожесточенный азарт. Вот это другое дело! Можно выдохнуть и вразумить как следует! Наконец-то! Он и без того слишком долго попустительствовал великовозрастному охламону, который без памяти влюбился и не знает, как с этим жить! Разумеется, Геральт не стал сразу отправлять Роше в нокаут знаком. Не потому что не справился бы, просто Геральт настроился на хорошую драку, а на Вернона можно было положиться в этом вопросе. Он никогда не делал послаблений — ни себе, ни другим — дрался всегда молча и бил так, будто от этого зависела его жизнь. Ну а если для того, чтобы привести Вернона в чувство придется пропустить пару ударов — Геральт стерпит. Только чтобы, вдоволь помахав кулаками, перейти в атаку по-настоящему. Повалив Роше на землю, Геральт крепко схватил его за волосы и макнул головой в ручей, давя коленом промеж лопаток, чтобы не рыпался. Роше забулькал, вздымая ил и грязь с неглубокого дна и отчаянно молотя руками и ногами в попытке высвободиться из хватки. Геральт ненадолго выловил его, позволил вдохнуть — и снова заставил опустить лицо в воду. Редкие путники, проходившие по тракту, с опаской, но не без интереса косились в их сторону. Благодарение богам, никто не собирался вмешиваться. — Идите, люди добрые, не отвлекайте, — напутствовал их Геральт, продолжая удерживать Роше под водой и изредка вытаскивая, чтобы воздуху глотнул. — А то неровен час выпущу упыря, тут-то он вам головы и пооткусывает. Быстрый, скотина, и до того лютый — кошмар. Вернон продолжал оказывать упорное сопротивление и вместе с водой выплевывал глухие проклятия в адрес ведьмаков в целом и Геральта в частности, пока Геральт не посчитал, что хватит на сегодня воспитательных моментов и не вытащил его за шиворот. Откашливаясь и отхаркивая воду, Роше перекатился на спину. — Остыл? — участливо поинтересовался Геральт. — Нахер пошел, — прогнусавил Роше. Почему-то у него шла носом кровь. Странно, — по лицу Геральт вроде старался не лупить. Поднявшись, Вернон зажал кровоточащий нос двумя пальцами. — А ну-ка покажи личико, — потребовал Геральт и, когда Вернон попытался было увернуться от проявления заботы, крепко схватил его одной рукой за подбородок, вторую же положил на макушку. — Завались и терпи, — прищурившись, Геральт осмотрел его физиономию. Что ж, на перелом не похоже. Видимо, перенервничал, с его-то характером это раз плюнуть. Заключив, что риска для жизни нет, Геральт, порывшись в заплечном мешке, протянул Вернону мох-кровостой. — Ты смотри, береги здоровье, а то не ровен час скопытишься от удара. Настои пей с ромашкой, в таком духе. — Иди ты, — огрызнулся Вернон, хотя мох всё же взял и натолкал полные ноздри. — Ну и пойду. Ты со мной? Роше удостоил его тяжелым взглядом. Геральта всегда забавляло, сколько оттенков оскорблений, смешанных с признательностью, Вернон мог выразить без слов. Да уж, Анаис, конечно, умудрилась найти человека, совершенно неспособного говорить о высоких материях! Этот скорее язык себе откусит, нежели найдет какие-то красивые и складные фразы для разговора о чувствах. Просто потому что неспособен всё это осознать и уж тем более облечь в слова, — в армии любители сентиментальщины и рассуждений долго не живут. Закончив откашливать воду, Роше поднялся и хмуро посмотрел на расстилавшуюся перед ними равнину. За узкой полосой лип и ясеней шли чахлые березки, кочки, темные, стелющиеся по земле кусты, которые постепенно сменялись насыщенной зеленью посреди луж затхлой, неподвижной воды… — Да, там дальше начинаются Кривоуховы топи, — кивая, вздохнул Геральт. — Не хочу тебя заранее пугать, но… — Я знаю, что это за место, — пугающе спокойно и чуть гнусаво ответил Роше. Его взгляд ясно сказал, что он не желает продолжать разговор. — Королева ты моя бедовая, куда только тебя нелегкая занесла… *** Солнце приятно грело затылок и шею, сладко пахли заросли кашки, цветы которой походили на белые душистые облачка, птицы перекликались в кустах и куцых кронах, и болота совсем не напоминали тот ужасный мир, полный гнили и нежити, страшные истории о котором Вернон ей рассказывал когда-то. Здесь даже было не так уж и сыро! Изумруд что было сил работал хвостом и встряхивал головой, отгоняя мошкару. Анаис, то и дело слегка хлопая себя по лицу или по рукам, вела коня под уздцы, чтобы самой выбирать, куда ступать, не полагаясь на сомнительную сообразительность Изумруда. На самом деле идея сойти с дороги была глупой и Анаис ни за что бы так не сделала, если бы не увидела, что её обгоняет карета с гербами герцога Дерваля. Она узнала даже кучера, старика Вацлава, и, попросту поддавшись порыву паники, свернула с дороги, пока её не заметили. Конечно, Анаис понимала, что это неразумно, но с другой стороны — прямой путь самый быстрый. Она будет идти неспешно, по самому краю топей, осторожно выбирая маршрут, и так куда быстрее выберется к Понтару, не опасаясь встречи с теми, кто может её остановить. Солнце припекало все сильнее. Хотелось пить. Анаис подумала, что и коню не помешало бы глотнуть воды, и собралась напоить его из ближайшего озерца, подступы к которому не заросли высокой, по самые стремена травой, однако Изумруд неожиданно заартачился. — Ну что ты вредничаешь, скотина? — ругалась Анаис, дергая за уздечку. Изумруд фыркал, упрямо вертел головой и пятился, а сдвинуть такую махину Анаис уж точно было не под силу. — Не хочешь пить — так и скажи! И тут вода, бывшая доселе спокойной и тихой, чуть всплеснула. Маленькие волны заколыхались у самого берега. Это не могло быть хорошим знаком! Анаис моментально вскочила в седло и хотела было пришпорить коня — но тот заржал и понёс, не дожидаясь команды. Деревья и заросли мелькали, сливаясь в мутные зеленые полосы, а глаза слезились от ветра. Плащ зацепился за ветвь, звякнула пряжка — и там он и остался. Где-то позади хрипели и чавкали утопцы, но Изумруд, роняя с удил густую белую пену, обгонял их, обгонял, обгонял, да, сейчас они смогут оторваться. Но, обезумев от ужаса, конь попросту не заметил преградившее ему путь бревно и запнулся. Чудом успев разжать руки и выпустить поводья, Анаис перелетела через его голову, рухнула в обвитые стреляющим плющом кусты и ей потребовалось несколько секунд на то, чтобы разобраться, где небо, а где земля. А потом она попросту не посмела высунуться из своего убежища и только смотрела. Утопцы окружили коня со всех сторон, но Изумруд намеревался дать им настоящий бой, яростно роя землю копытами, то и дело ступая в неглубокое озерцо и вздымая брызги взбаламученной, грязной воды. Нет, недаром Вернон говорил про коня: «Больше тысячи фунтов самоходного дурного мяса»! Изумруд был настоящим демоном, запертым в могучем лошадином теле. Одного утопца конь схватил зубами за голову и швырнул в сторону: тот, ударившись о кочку, свернул шею так, что затылок оказался на месте лица. Второму — раскроил череп ударом переднего копыта. Третьему — пробил грудную клетку ударом задней ноги, четвертого просто затоптал. И — что самое поразительное — утопцы заканчивались! Анаис даже воспряла духом. Какой же славный у нее коняга! Так их, так! Она почти подумала, что и сама может помочь. Да, ее меч стальной, но если отрубить голову стальным, — как опять же учил её Вернон — после такого нежить не воскреснет. Но тут передняя нога Изумруда провалилась в скрытую водой глубокую яму, и конь всем весом рухнул вперед. От жуткого крика боли, казалось, содрогнулась вся топь. Изумруд судорожно бился, силясь подняться, но из озера, точно привороженные звуками боя, выныривали новые и новые трупоеды, и эта синяя, смердящая масса неумолимо погребала коня под собой… Остального Анаис уже не видела. Убегая, она еще успела услышать полный муки рёв, переходящий в визг, а затем — в хрип. И настала тишина. *** От земли несло холодом. Ноги с плеском проваливались в неглубокие лужи, осока полосовала руки. Ветви хватали за одежду, тяжелая размокшая земля налипала на подошвы. А Анаис бежала. Бежала, не разбирая дороги, пока в груди не начало гореть, а от панически-частого дыхания не пересохло во рту и не пошла кругом голова. Из мыслей не шло, как Изумруд в последних агонических попытках вырваться из хватки утопцев косил на нее вытаращенным, полным ужаса лиловым глазом. А Анаис не смогла ничего сделать. И сбежала, как бежала все последние дни — не зная, куда, не зная, от чего, не зная, зачем. Болота показали свое истинное уродливое лицо, и в затхлом, неподвижном молчании мари шаги Анаис звучали пугающе громко. Того и гляди приманит всех тварей, что скрываются в ряске, но Анаис была не в силах остановиться, пока не запнулась и, едва успев выставить руки, не плюхнулась прямо лицом в болотную слякоть. Наощупь отеревшись, она, щурясь сквозь налипшую на веки грязь, на четвереньках подползла к ближайшей мочажине и долго, старательно отмывалась. А потом замерла, тяжело опираясь на замерзшие руки и смотря на мутную, ржавую воду. Во взбаламученном озерце было не разглядеть отражения, но Анаис почувствовала, как на зубах скрипит песок, как с подбородка капает холодная грязная жижа и как озноб расползается по груди. В солнечном сплетении словно что-то екнуло и оборвалось. Анаис медленно осела на продавливавшуюся подстилку из слежавшейся увядшей травы на берегу. Боги, что же она наделала!.. В горле встал ком. Всхлипнув, Анаис закрыла рот ладонью. Осознание накрыло её точно сель. Что же она наделала! Вот так легко бросила тех, кто поддержал её, кто был готов с оружием в руках отстаивать её право на корону. Кинула на растерзание баронам и графьям людей, которые поверили ей. Наплевала на свой долг. На обязанности. На подданных. А ведь монарх получает власть не потому что родился у правильных родителей. Монарх — первый среди равных. И перестает им быть, если не устраивает вассалов. Фольтеста слушались потому что хотели слушаться, его приказы выполняли, потому что эти приказы выгодно было выполнять — и страшно не выполнить. Фольтесту верили, потому что он держал слово. А вот Анаис решила поставить себя вне правил, вне договоренностей, вне обязанностей. А она же не хотела просто надеть корону, вырядиться во все сокровища казны и развлекаться, ведь так? Если бы она хотела только жить в свое удовольствие, достаточно было заключить соглашение с советом, закрепить за ними власть и уйти играть в золоченые бирюльки. Но она выбрала другую дорогу — усыпанный шипами путь власти. Думала ли она в своей гордыне о Темерии? Конечно! Она очень хотела, чтобы всё было хорошо! А в глубине души как торф под зеленым ковром болота тлело яростное желание показать, на что она способна. Черт подери, да, — забрать всю власть и заставить их признать, что она чего-то да стоит. Чтобы не смели больше насмехаться. О, Анаис помнила эти прозвища. Бастард, выродок, ублюдок, сестра упырицы. Помнила, как в крови закипала ярость. Больше всего на свете она боялась снова стать той коронованной испуганной девчонкой, на которую всем наплевать, и любую неудачу или отказ выполнять приказ, воспринимала как личное оскорбление, исступленно доказывая, что она может. Ну и как, доказала? Ведь ни черта! Она пыталась тащить этот камень, но попросту не справилась. Испугалась. И сбежала. Совершенно не подумав о всех тех, кого бросила на произвол судьбы. Да даже Изумруд, бессловесная и преданная ей глупая скотина, — она и о нем не подумала в своем помешательстве. Не сделав ничего дурного в своей жизни, конь погиб, растерзанный заживо утопцами, и всё это из-за неё, ведь Анаис отвечала и за него тоже, и завела его в трясину. Душащий страх стиснул глотку, глаза обожгли слезы. А когда-то она мнила себя бесстрашной — ведь она же не боялась. Не пугалась, когда на кортеж нападали бандиты, не боялась высоты, не боялась лезть в драку, не побоялась послать нахер целую кодлу знатных ублюдков. Только вот тогда она была не одна… а теперь… из-за глупой обиды осталась в одиночестве. Потеряла всё, что досталось ей от отца: корону, страну — Анаис всхлипнула, обнимая себя за колени, — и защитника тоже потеряла. Прогнала самого преданного ей человека. Может он и не говорит о любви, не дарит цветы и не читает стихов, но он всегда рядом, всегда готов защитить и помочь. Анаис шмыгнула носом. Нет. Был рядом. Защищал. Помогал. Всё в прошедшем времени. И ведь в чем заключалась его вина, раз он оказался не способен по ее капризу изменить свое прошлое? Да и не мог же он годами сидеть в башне из слоновой кости точно сказочная принцесса и дожидаться ее! Анаис нервно хихикнула, вообразив Вернона за вышиванием в ожидании спасения. Какая нелепица! Даже представлять смешно! Но, боги, почему ей тогда было так тяжело?.. почему она разозлилась до красной пелены перед глазами? Отца нет. Давно. Больше десяти лет. А это много, это очень много. Целая жизнь! И Вернон решил провести эту жизнь рядом с ней. Никто ведь не заставлял его помогать, учить, защищать и выручать из любой беды. В конце-то концов, чтобы служить Темерии необязательно служить лично королеве! После Третьей Северной он вполне мог вернуться к прежним обязанностям и дальше гонять по лесам белок и бандитов, как будто после войны их не было в избытке! Опытному охотнику на беспредельщиков нашлось бы занятие. Однако он сделал свой выбор. А Анаис его прогнала. Соврала, что ей будет наплевать. А что если Вернон поверил и Анаис никогда его больше не увидит, потому что он уже на полпути к Городу Золотых Башен? Или как раз сейчас пересекает пустыню Корат, чтобы навсегда остаться в Зеррикании среди её чудес и загадочных культов? Мысль об этом была мучительной! А Анаис была совсем одна посреди воплотившегося в жизнь кошмара! Когда совсем рядом затрещали кусты, Анаис подумала, что настал её последний час. Утопцы наверняка доели коня и пришли за добавкой. Она потянулась было к оружию — однако из кустов появился высокий и худой мужик с куцей, козлиной бородкой, который воззрился на Анаис как на явление пророка Лебеды. — А ты еще чего тут потеряла, ась? — Себя, — сипло ответила Анаис. — Себя потеряла. — Чаво?.. — переспросил мужик с таким видом, будто Анаис бредит. — Сначала мы шли по краю болота, — прокашлявшись, объяснила Анаис. — А потом я захотела напоить коня. И появились утопцы. И мы бежали, но утопцы нагнали нас и, — она шмыгнула носом, голос предательски дрогнул, — и загрызли его. Он упал, а я не… не смогла… их так много, а у меня нет серебряного меча… — Думать об этом было страшно, но говорить вслух оказалось еще страшнее. На глазах снова выступили жгучие, позорные слезы. Мужик выругался и сплюнул. — Сучьи твари! Ну, а ты что думала, забираясь так глубоко в топи? Что тут пряники вместо камышей растут? Конягу твоего жалко, конечно, но слезами делу не поможешь. Айда-ка со мной, деревня недалече. — Чтобы подняться, Анаис пришлось вцепиться в ствол чахлой березки, истерика вымотала её, уставшие мышцы отяжелели и едва повиновались. Охотник, смотря на нее, только головой покачал. — Ба, да ты на ногах не стоишь и вся в слякоти, тьфу. Ничего, бабу мою попросим тебе баньку затопить. Что на это скажешь, а? Анаис кивнула, даже не раздумывая. *** Не веря своему счастью, Анаис сидела у теплой печи, одетая в сарафан и рубаху с чужого плеча. У рубахи оказались длиннющие рукава, до самой земли, их пришлось закатать повыше, чтобы не мешались. Анаис съела уже две миски пресного, водянистого супа, вкуснее которого ничего в жизни не пробовала, и жена охотника, Агнешка, налила ей еще порцию. Мокрые волосы ей закутали платком, «чтобы головка, значится, не замерзла», и Анаис, пожимая плечами от удовольствия, наслаждалась тем, какой чистой стала после бани. Однако Агнешка не ограничилась только баней и супом. Она еще и выстирала все вещи Анаис и разложила их на печи для просушки, дав взамен свою праздничную рубаху с сарафаном, и сердце растрогано ёкало от такой неожиданной заботы со стороны совершенно посторонних людей, которым не должно быть дела до какой-то грязной бродяги. В избе под вечер собралась вся семья. Замшелый и грузный от старости отец Агнешки уселся на широкой лавке, опираясь обеими руками о клюку. Выводок мальчишек и девчонок мал-мала-меньше с хихиканьем бегал по избе и прятался под лавками и за сундуками, ловя каждый взгляд Анаис и прячась, стоило ей лишь обернуться в их сторону. И очевидно как день было, что всем страсть как интересно, как же так барышню занесло на их болота. — Кто ж тебя туда выгнал-то, ась? — спрашивал Ян, с разрешения Анаис рассматривая её оружие. — Там, знамо, никто не гуляет кроме вон него, — поддакивала его жена. — Этого-то хлебом не корми, дай силки поставить. — Бандиты что ли тебя туда уволокли? Обидел кто? — Анаис уклончиво ответила, что хотела избежать людей на большой дороге. — С чего бы тебе это? У нас благодарение богам все поспокойнее стало. — Раньше-то, конечно, лютых людей хватало, это да. Вон папеньку моего, Бартоша, спроси, он еще в Первой Северной воевал, всякого повидал. — Что было раньше, Бартош? — пряча кисти в слишком длинных рукавах, спросила Анаис. Бартош всплеснул узловатыми сморщенными руками и выронил клюку. — Ой, чего только не было! — качая по-старчески трясущейся головой, начал он. — То нильфы, то реданцы, то белки, то бандиты, то свои бароны бузотерят. Хозяйничают сукины дети как у себя дома. А сейчас вродь как и полегче. У нас-то в округе точно присмирели. Конечно находятся паскуды, которые за легкой деньгой на грабеж выходят, но тех Полоски ловют и оп, — он провел пальцем по дряблой шее. — Баронов и тех приструнили, те ажно мосты сами чинить начали. — Всё матушка-кормилица, королева наша, — ввернула Агнешка. — Печётся о нас, заботится. — Женщина участливо погладила Анаис по тыльной стороне ладони. — Не знаю, милая, что у тебя стряслось, коль ты ажно на болота побежала, но она и тебе поможет. Тебе совсем несложно будет попасть к королеве, ты ж из благородных. Вижу-вижу, ручки-то пусть и расцарапанные, но холеные. Вот и попроси её помочь с твоей печалью. Она тебе не откажет. Она и простой люд-то с порогу не гонит. У нас когда засуха все посевы погубила, мы уж думали, всей деревней придется кору и рогоз жрать. Тогда-то Ян с братьями и пошел кланяться. — Всё так и было, — солидно кивнул Ян и, вернув меч в ножны, огладил куцую бороденку. — Видел королеву вот прям как тебя. Сидит на троне вся в цацках золотых, сама — красоты дивной, сияет, как ясно солнышко. В чем, спрашивает, у вас беда. Ну мы и бухнулись в ноги, помоги, мол, матушка, чего доброго перемрем все с голоду. — А что королева? — робко спросила Анаис. Она этого совершенно не помнила. — А королева выслушала и ручкой махнула, мол, выдайте им зерна сейчас же, чтоб на каждого едока вдоволь было. А потом мне пальцем грозит вот эдак и говорит, мол, если узнаю, что вы это продали или пропили, вишь вон его, он вам головы-то и посносит. И на мужика смурного показывает. У нее там рядом всё мужик ошивается, рожа злобная такая, будто все кишки посводило. Но мы-то уж не охламоны какие, мы всё с умом. И пожрать хватило, и на посев отложить, и запас на черный день сделать. Как Анаис ни старалась, она не вспомнила Яна и его братьев, не вспомнила эту деревню и их печали. Но ведь они-то её запомнили (пусть сейчас и не признали), и, оказывается, она им помогла. В груди затеплился огонек надежды. Может быть… может быть она не так уж и плоха? может быть она хоть с чем-то, да справилась? и всё-таки не опозорила имя отца?.. на глаза снова навернулись слезы. Утерев их тыльной стороной ладони, Анаис несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Успокоиться. Надо успокоиться. Смотря, как снуют по избе дети, как Агнешка распекает мужа за то, что тот сапоги не вытер, прежде чем в дом идти, как Бартош, очевидно не в первый раз, пространно рассказывает о временах, когда он командовал пикинерами, Анаис твердо сказала сама себе, что, сбежав и отказавшись от короны, совершила ужасную ошибку и теперь ей ничего не остается кроме как всё исправить. В разуме воцарилась такая поразительная ясность, словно последние дни она жила в помутнении и только сейчас опомнилась. Решение, простое и очевидное, пришло само собой: она должна вернуться в столицу. Что бы ни встретило её в Вызиме — она справится. Даже если Вернон её оставил. От мысли, что она своими руками разрушила всё, чем стала её жизнь, становилось холодно и жутко, но ей хватит смелости принять последствия своего каприза. И на этот раз она будет умнее и не повторит прежних ошибок. Она не позволит короне себя раздавить.