Молодо-зелено

— Вы пришли устраиваться в компанию сразу после детского сада? Пушкарева явно никого не ждала, потому как плечи ее дрогнули, и папки, которые она придерживала одной рукой, а другой расставляла на полках, упали вниз и разметались по полу пестрым безобразием. — Прошу прощения? — Екатерина повернулась в его сторону, и, хотя говорила она без запинок, подобралась так, будто, не закрывай он собой выход из каморки, кинулась бы прочь. — Просите, я не против. — Александр деловито кивает, прислонившись плечом к дверному косяку. — В конце концов, вы действительно виноваты в том, что принесли с собой вот этот…— Он взмахивает рукой в воздухе так, словно с трудом может подобрать нужное слово. — …Ужас — Произносит наконец с деланным возмущением и указывает на дырявую капсулу из-под «Киндер-сюрприза», перевязанную бечевкой, которую Пушкарева носила на шее. — В храм моды. — Скалится довольно, показушно сверкая острыми клыками, наблюдая, как настороженность на ее лице сменяется легким раздражением. — Александр Юрьевич, вы бы так не шутили, если бы слегли с температурой. А этот, как вы выразились, ужас — она обхватывает капсулу двумя пальцами, поднося ее ближе к его лицу. У нее, видимо, совсем с инстинктом самосохранения всё плохо, потому что тычет прямо под нос, так, чтобы он точно смог понять что внутри — Профилактика против гриппа. — Глаза у него начали подозрительно слезиться, а в носу зудеть. Он резко отпрянул, сделав два шага назад, но было уже поздно. Воропаев чихнул. И еще раз. И еще… — Вы что, туда чеснока напихали? — Нос уже совсем раскраснелся. Пушкарева, пока он бесконечно долго, как ему казалось, чихал, все что-то суетилась, бегала по своей каморке, словно белка в клетке, пока не достала из своих схронов пачку влажных салфеток и не протянула ему. — Вы вообще в своем уме? — Салфетки он принял и даже кивнул, выражая молчаливую благодарность. Но сбавлять обороты Александр не собирался, считая себя вправе высказать ей всё, что думает о ней и об ее дурацкой профилактике. Ну какой грипп, в самом деле! Одна половина офиса дышит только тогда, когда вспоминает, что умеет, а другая может болеть только блохами и бешенством. Грипп, грипп, грипп, какой к черту грипп! Чего ей его бояться, разве она не утопленница? — Простите, если бы я знала… Никогда просто не встречала людей с аллергией на чеснок… Ну то есть на запах чеснока, — робко подает голос Пушкарева, предусмотрительно отойдя от взбешенного Воропаева на безопасное расстояние. Ему очень хотелось закатить глаза. Как будто бы он может переступить порог без ее разрешения. Нужно ей вот в шкаф буквально вжиматься. Подойти он, конечно, не подойдет, но от крика ее эти несчастные три метра все равно не спасут. Александр хмуро уставился на нее. — Людей? Вас из какой заводи выловили, Екатерина Валерьевна? — Нет, это всё, очевидно, дурно пахло (и чеснок тут совершенно ни при чём). Воропаевых в сумрачной (да и не только) части общества знали если не все, то многие. Родовитостью их клан похвастаться не может, относительно тех же Ждановых — молодой ещё. Но зарекомендовали они себя прекрасно и стали неотъемлемой частью московского бомонда. Пушкарева, он успел навести справки, коренной москвичкой не являлась, но прожила тут большую часть жизни, поэтому сейчас Александр не совсем понимает: она, называя его человеком, пыталась оскорбить или действительно не понимала, кем он является? Александр, хотя и считал, что к людям не стоит относиться только как к вкусному ужину и с ними вполне неплохо можно вести дела, особой любви к ним не испытывал, в отличие от той же Кристины. — Ни из какой заводи меня не вылавливали! — Надулась как лягушка, хотя больше напоминала головастика. Ну точно утопленница. — Я из Ленинского роддома! Точнее, из Забайкалья…— Или нет. — Стало быть, выловили из Байкала? — Да что вы заладили! Александр Юрьевич, не вылавливали меня, я что, на селедку похожа? И если у вас дел никаких нет, то, может, вы дадите спокойно поработать мне? — Так работайте, кто вам мешает? И вообще вас что, родители не воспитывали, не знаете, что гостя на пороге держать неприлично? Я на отчет пришел посмотреть, говорят, вы уже закончили. Пушкарева глупо уставилась на него — Так… Александр Юрьевич, а зачем вам мое разрешение? Взяли бы да зашли. Вон Андрей Палыч так и делает. — Ваш Андрей Палыч, Екатерина Валерьевна, может делать всё, что его душе угодно. А кладовая теперь ваш кабинет, и я, увы, зайти не могу. Помолчали. Он недовольно, она удивленно. — Екатерина Валерьевна — шипит он по другую сторону дверного проема — Просто разрешите мне войти, вам что так сложно? Пушкарева сложила руки на груди. Голос ее буквально звенит от напряжения и раздражения, когда она произносит с расстановкой: — Дверь открыта, Александр Юрьевич, что мешает вам просто переступить порог? — Вот вам обязательно задавать вопросы? — Воропаев готов взвыть от собственного отчаяния и от пушкаревской непонятливости. Черт бы побрал дурацкие пороги! — Вы что вампир? — Она что, совсем глупая? — Да. Она сначала вылупилась на него, так, будто бы он идиот, а потом засмеялась. Пушкарева с него смеялась! Просто немыслимо — Не поймите меня неправильно, но на вампира вы не похожи, — говорит, отсмеявшись, все еще прикрывая рот ладошкой. — А по каким критериям вы оцениваете, мне что, достать свой черный плащ? Превратиться в летучую мышь? Или вы планируете вставить мне в грудь осиновый кол? — Нет-нет-нет, просто ну… Вы же рыжий. — И? — Воропаев выгибает бровь. Что ему это должно дать? — А еще у вас веснушки. Значит, вы любите солнце, а солнце вас. А вампиры на солнце превращаются в пепел. Точнее, должны в теории превращаться в пепел. Их же не существует, поэтому вряд ли тут можно сказать наверняка. Какая прелесть! Такая непосредственность вызывает восторг. Значит, все-таки человек. И попробовать ее захотелось первым.