Молодо-зелено

…Катя только пожала плечами и посмотрела наверх. Ночь была темной. Небо за городом — совсем низкое, не то что в Москве, где высотки шпилями подпирали упругий небосвод, — чернотой падало на степь. И на вязкой синеве между дымчатых, стремительно удаляющихся облаков проглядывались первые звезды. Саша возится рядом с телескопом. Устанавливает корпус на штатив, протирает линзы. Проверяет, всё ли в порядке с оптикой, рассказывает что-то про пульсары, квазары и двойственные звезды. У Саши телескоп новый — ему отец подарил на день рождения, поэтому выхватывает многое, но не всё. Даже такой, говорит, не без погрешностей. Искажает восприятие, потому что не хватает мощностей и навороченности, поэтому на нем с трудом, но можно разглядеть только пару-тройку кратных звезд — до других не дотягивается. — Но нам с тобой и этого хватит, а если тучи совсем звёзды спрячут, я тебе другие покажу, — И улыбается так, бес, что у Кати лицо красным горит чуть ли не ярче этих самых звезд. Она давит рвущееся наружу возмущение, выпучив глаза, нахмурив тонкие брови, сжимает беленькую аккуратненькую ладошку в кулак и… — Пушкарева! — С ветки дерева, растущего у обочины, с громким уханьем взлетела небольшая стайка перепуганных сычей. Саша трет плечо в том месте, на которое пришелся удар, смотрит недовольно. Но Катя знает, что это напускное, удар у нее, конечно, хорошо поставлен, но Воропаеву даже такой должен быть до лампочки, и дуется он тоже в шутку. Тут скорее не Сашино плечо пострадало, а Катин кулак. Она чуть морщится, рассматривая розоватые пятна на коже, а Сашка — внимательный, как, впрочем, и всегда, — перестает дурачиться, нежно обхватывает Катину ладонь, целуя едва ли ушибленные (ей в самом деле было совсем не больно!) костяшки. Обходительный до ужаса. — Тучи небо все-таки заволокли, а по полю расстелился туман. Одетая совсем не по погоде, в легком льняном платье, Катя обхватила себя руками за плечи, стараясь унять дрожь. Моросило. Воропаев стоял рядом, смотрел на небо, недовольно хмурился. Меж бровей у него залегла складочка. К тридцати, думается Кате, если он не перестанет так часто хмуриться, (а он не перестанет) там морщины будут самыми глубокими. Неловко взлохматив волосы, он вздохнул и принялся убирать телескоп обратно в багажник, проклиная Гидрометцентр. —Так… — начала Катя, подходя к Сашке со спины. — Что там по поводу сверхновой? О сверхновой он ей ничего не говорил, но от поцелуя, последовавшего за ее вопросом, на секунду действительно перед глазами вспыхнули сотнями огни коллапсирующих звезд. — В машине жарко, голая разгоряченная кожа липнет к обивке сидения. «Лучше бы ко мне поехали или палатку взяли», — шепчет ей Саша на ухо сквозь ее стоны, заглушаемый ими же. Катя в ответ мычит что-то неразборчивое, короткими ногтями впиваясь Саше в плечи, тянет его на себя ближе, едва ли не роняя. Саша ругается, мешает английский с русским, сам попеременно переходя от стонов до хрипов. Они с трудом, но меняют положение, потому что Кате хочется быть сверху, потому что ну невозможно удержаться от того, чтобы не посмотреть на то, как в темноте блестят сашины глаза, теперь уже не карие, а глубокие, темные, маслянистые. Наружу рвется нежность, моменту не то чтобы подходящая, но Кате, кажется, очень даже необходимая. Рука скользит по его щеке с небольшой рыжей щетиной, поглаживая, а Саша ластится, как никогда там, в городе, не позволял себе к ней ластиться. Трется об ее ладонь щекой, носом, губами, а затем прикусывает пальцы — каждый по отдельности. Сначала поцелуй, затем укус, а после языком по всей ладони, точно кот. Катя вся уже дрожит от желания и от восторга. Эмоций больше, чем она в состоянии сейчас понять, и момент кажется ей настолько сказочно прекрасным, что портить его анализом состояния — своего и чужого — кажется ей глупостью самой настоящей, почти преступлением, едва ли не грехом. Стоны становятся громче, небо заметно светлее. — Когда мама по возвращении заговорчески спрашивает, как прошло их с Сашенькой маленькое исследование, Катя на секунду подвисает, вспоминая ночь. Мама с интересом слушает про сверхновые, лукаво поглядывая на абсолютно красную дочь. А Катя, вся сияя, думает только о том, насколько близко подобралась к чёрной дыре, совершив невозможное, чудом преодолев гравитационное притяжение. — И как бы мне хотелось, — говорит Катя милой понимающей маме, — в следующий раз провалиться в неё с концами.