Молодо-зелено

— У вас уже был печальный опыт. Зачем повторять? — Что бы вы, Екатерина Валерьевна, больше глупых вопросов задавали. — И всё-таки? — Тогда я проигрывал компанию одному из лучших казино Москвы, сейчас я ставлю пятьдесят рублей, играя в покер с каморочной мышью. Разве вы не видите разницы? Он кладет купюру на середину стола, Пушкарева — или Жданова? — следом за ним — номиналом в тысячу. Воропаев кривит лицо и закатывает глаза едва ли не до щелчка. — Зависимость она на то и зависимость. С каким размахом вы себя разрушаете не имеет значения, главное, что вы делаете это регулярно. — Зато вы теперь имеете значение, я прав? В яблочко. Пушкарева бросает на него обиженный взгляд из-под кудрявой челки своей новенькой, ей совершенно не идущей прически. Извиняться он не собирается, она вроде бы уже не девочка, знала ведь, к кому шла, ничего хорошего он ей не скажет и по головке не погладит. За такое не гладят, тем более такие, как он, — в том положении, в котором он сейчас находится, — таких, как Пушкарева. Жданова. Катя. Нет, всё-таки Пушкарева. — Я… взяла с собой папин револьвер. — Слова, видно, ей дались с трудом, словно бы она находилась в сомнениях, пока говорила, и только произнеся последнее слово вслух, приняла окончательное решение. Не решение, поправляет он себя, приговор. — У нас с вами сегодня совсем другая игра. Оттягивать неизбежное глупо, но это, скорее, часть перформанса. Главное — есть перед кем выступать. Какая это встреча по счету: пятидесятая? Сотая? В любом случае — юбилейная. Она прикусывает губу, сосредоточено наблюдая за тем, как он достает из новенькой глянцевой пачки колоду и начинает ее тасовать. Карты всегда новые, вскрываются на месте, чтобы честно. Честно бывает редко: потому что Александр тот еще плут, потому что Екатерина Валерьевна не красивыми глазками едиными смогла под себя их всех подмять. Воропаев оглядывает ее насмешливо, отмечая про себя, что сегодня она бледнее, чем обычно, — возможно, всему виной это черное строгое платье, которое, в отличие от прически, ей безусловно идет, — но решительнее, чем когда-либо еще. Она сейчас — воплощение всемирной скорби, хотя по чему может скорбеть женщина ее статуса, достатка, возможностей при живом муже и стремительно растущих акциях, Александр понять не в состоянии. — Но вы же сами просили… Екатерина Валерьевна озадаченно хмурится, и перед глазами Воропаева, словно призрак, встает образ дней безвозвратно потерянных. Круглые очки, дурацкие косички, сведенные к переносице тонкие брови… В груди что-то скребётся тоскливо, а наваждение рассеивается, стоит только Катеньке — нет, Екатерине Валерьевне — тихо покашлять, привлекая его внимание. Александр ведёт плечами, стряхивая странное ощущение. — А еще я просил вашей руки, но вы, если я все правильно помню, мне отказали. Пушкарева не отвечает, выуживает откуда-то завернутый в махровый бордовый платок револьвер и кладет сверху их нелепой ставки. Это не игра, а фарс. И оба прекрасно это понимают. Воропаев пьет этим вечером мало, руки занимает картами, а карты мешаются вслепую, даже мухлевать сегодня настроения нет. Паршиво. Время летит быстро. Взгляд то и дело соскальзывает на пистолет, задерживается на нем неприлично долго. — Вы бы еще этот пистолет лентой подарочной обернули: на те Александр Юрич, стреляйтесь на здоровье! Хочется курить. Хороший, дорогой табак. Например, папины сигары. Но в кармане только пачка дешевой гадости, которую даже школьникам брать в рот стыдно, а ему тем более — несолидно. Хотя какой там! Радоваться надо, что деньги на сигареты есть. Игры у них фальшивые, но ставки-то реальные. Чтоб ее, эту Пушкареву, ее игры и ее благотворительность. Он раздумывает недолго, а затем тянется за сигаретой; прикуривает, скалясь, и выдыхает едкий дым девчонке — нет, уже давно женщине — прямо в лицо. Более жалкого зрелища, наверное, представить себе невозможно. Наверное… —… Наверное, приятно наблюдать, за тем как враг терпит поражение, и всё сам, всё сам, даже делать ничего не нужно. Усилий с вашей стороны никаких, зато какой фантастический результат! Ну, Екатерина Валерьевна, что ж вы не смеетесь? — В барабане одна пуля. Саша к своему собственному стыду вздрагивает и давится словами, от неожиданности случайно прикусывая язык. А он, дурак, думал, она блефует. Выкуси, Воропаев. — Нет в вас ни капли сострадания, Екатерина Валерьевна. — Смех хриплый и надломленный, растворяется, стоит ему накрыть ладонями лицо, чтобы привести себя в чувство, смириться с неизбежным. Поздно метаться. Он же сам попросил. Но если абстрагироваться от того, что происходит здесь и сейчас, забыть о том, что произошло почти десять лет назад, а вспомнить их пикировки в старой пыльной кладовой, то у Воропаева почти получилось обернуть свои слова в ту самую беспечную едкость, когда знаешь, что стоишь на десять ступеней выше и имеешь право на легкую снисходительность к оппоненту. Жаль, что сейчас он на это права не имеет, все его слова этим вечером неуместные, громоздкие, слишком фееричные и помпезные для человека, упавшего ниже этих пресловутых десяти ступеней и собственного достоинства. — Я тоже буду играть. И в тишине старой однушки на окраине Москвы раздается глухой щелчок. Первая осечка. Игра началась.