Назад

Слышу эхо событий в перестрелке часов: Всё пытаюсь забыть их, но до конца не готов. Всё предрешено, не случайно; Осень бьёт крылом, Ты мой Бог, ты даришь мне счастье с оттенком отчаяния.

Би-2 — Три сантиметра над землёй

      Со следующего дня началась неделя мучительного ожидания.       Каспиан рассказал им, что сделанное Миразом было тельмаринской древней традицией, а поскольку обычаи тот уважал, ждать подвоха не стоило, но они всё равно с первого же дня мобилизовали разведку — и, разумеется, активно готовились к войне. Эдмунд торжественно распрощался со сном: на отдых не осталось времени, и он не мог позволить себе более двух-трёх часов в постели — и то только когда сёстры настойчиво гнали его туда, а спорить с ними было себе дороже. Своё внимание он делил между кабинетом Альберта, где контролировал отправку писем союзников и выслушивал донесение разведки, залом Совета, членом которого он невольно стал, и, конечно, тренировочным полем. Сьюзан взяла на себя подготовку лучников — Альберт даже выделил ей отдельный отряд, который должен был ещё пополниться солдатами из других государств, — ну а Эдмунд нёс ответственность за катапульты и прочую технику. За прошедшую тысячу лет его разработки не только сохранились, но и развились куда сильнее, чем он предполагал; это, конечно, не шло в сравнение с танками, которые использовались в его родном мире, однако уровень подготовки давал надежду если не на уверенную победу, то хотя бы на успешную оборону.       А рассчитывать на большее, учитывая ситуацию, было сложно.       Как Эдмунд однажды предположил (и все с ним согласились), большая часть боя зависела от солдат, которым предстояло сражаться на земле. На этот раз, в отличие от прошлой жизни, Нарния была жива и процветала, так что они отправили Люси на переговоры с деревьями, духами и прочими сильными волшебными существами; те поголовно обещали помочь, но контролировать их никто не мог, так что Эдмунд сосредоточился на более осязаемых солдатах. Он быстро нашёл общий язык с кентавром Гелионом — лордом-главнокомандующим Нарнии, и вместе они периодически проверяли уровень подготовки воинов. В целом Эдмунд находил навыки солдат удовлетворительными, но поскольку никто из них ранее не участвовал в настоящей битве, им требовалось больше практики. Даже сам Гелион был не прочь научиться чему-нибудь новому, потому они с Эдмундом часто устраивали дружеские поединки. Этот раз не стал исключением: на третий день сразу после завтрака и утреннего совета они кружили по тренировочной площадке, нанося друг другу удары и успешно отбиваясь.       — Держите меч ниже, — подсказывал Эдмунд; его выдержка позволяла ему одновременно сражаться и советовать. Последнее было важным не только для Гелиона: сразу после тренировки тот делился полученным опытом с другими кентаврами в армии, тем самым усиливая оборону. — Если противник намного меньше и ловче вас, забудьте об оружии и маневрируйте, иначе подвергнете себя опасности. Не давайте врагу зайти за спину…       — Маневрировать? Так? — Гелион вдруг взбрыкнул, как строптивый конь, и Эдмунду пришлось резко уворачиваться. Не рассчитав траекторию, он не удержался и приземлился на одно колено, в последний момент принимая безопасное положение. Это заставило его довольно хмыкнуть: обычно кентавры считали оскорбительным вести себя как лошади и тянулись к своей человеческой части, но Гелион переступил гордость, а это стоило многого.       — Да, например, так, — кивнул Эдмунд, поднимаясь и отряхивая штанину. А затем, пользуясь доверительными взаимоотношениями с Гелионом, иронично добавил: — Если вы погибнете, будет уже совершенно не важно, сохранили вы человеческую гордость или нет. В сражении с бесчестным врагом любые способы хороши.       — Значит, не буду гнушаться брыкаться, — фыркнул Гелион, совершенно не обидевшись. — Передам это братьям и лично проконтролирую, чтобы не слишком гордились.       — Отлично, — Эдмунд покрутил в руке Ареса. — Ещё раунд?       — Отдохнули бы, милорд, — добродушно покачал головой Гелион. — Уже три часа на поле.       — Вы сами-то когда в последний раз отдыхали? — парировал Эдмунд.       — А вы всё-таки не равняйте свои силы и наши, — Гелион горделиво тряхнул волосами. — К тому же у вас, кажется, появилась причина перевести дух, — он кивнул вправо, и, обернувшись, Эдмунд увидел Каспиана. Тот стоял на краю площадки, опустив локти на ограждение, и стоило ему поймать взгляд Эдмунда, уголок его губ дрогнул в явном приглашении, и, конечно, противиться такому было невозможно.       — Да, пожалуй, мне и правда стоит отлучиться. Ещё вернусь, — кивнув Гелиону, Эдмунд вернул клинки в ножны. Приближаясь к Каспиану, он ощутил особо сильный, почти болезненный удар сердца о грудную клетку, однако проигнорировал его: сейчас было не время думать о чувствах.       — Эдмунд, — Каспиан улыбнулся. — Я не видел тебя сегодня.       — Как видишь, много дел, — Эдмунд развёл руками и вздохнул. Как бы они все ни пытались храбриться и ставить в приоритет страну, а не себя, они всё же оставались людьми, и усталость порой брала своё, пусть они и не позволяли себе на ней зацикливаться. — Да ты и сам понимаешь.       — Конечно. И я здесь тоже по делу, — Каспиан заложил руки за спину. — Если ты не слишком занят, не мог бы ты со мной пройтись? Я хочу обсудить кое-что.       — Вот как… И это кое-что не стоит обсуждать на совете? — вскинул бровь Эдмунд.       — Я хотел бы услышать именно твоё мнение, — парировал Каспиан, и сердце Эдмунда снова отреагировало гулким падением куда-то вниз. — Так что, ты со мной?       — Ну разумеется, — Эдмунд поправил висящие на поясе ножны. — Идём, поговорим.       Вскоре он понял, что Каспиан ведёт его в дворцовый сад; что бы он ни планировал обсуждать, это требовало приватности, и, разумеется, догадки в голову лезли самые что ни на есть очевидные. За прошедшие дни им так и не удалось поговорить о своих чувствах, как и в целом о чём-либо, что не касалось войны; Эдмунд не торопил события, понимая, что это сейчас совершенно ни к месту, однако какая-то его часть, не растерявшая ещё юношеской пылкости, буквально кричала у него в голове, призывая не тянуть. Впрочем, Эдмунд не спешил к ней прислушиваться. Каким бы взрослым и мудрым он ни был, он знал одно: признание в чувствах повлечёт за собой ещё одно, и если первое, скорее всего, нашло бы отклик и понимание в сердце Каспиана, то второе… Скрывать все детали от семьи не казалось правильным, но Эдмунд не был готов делиться своей историей, да и не считал это таким уж необходимым; с Каспианом же он собирался связать жизнь и скрывать правду в этом случае уже не мог. И пусть он не желал это признавать, он боялся: боялся, что Каспиан испугается, отвернётся, забудет обо всех своих проснувшихся чувствах…       Только вот когда он наконец подал голос, речь зашла совершенно о другом.       — Я получил весточку от своих людей в Тельмаре, — сообщил Каспиан. — Мираз активно мобилизует войска, но суть не в этом. Я хочу понять, что мне делать со своими воинами, готовыми сражаться за меня. Какой приказ я должен отдать?       — А каково соотношение сил? — Эдмунд быстро переключился на работу; это не составило труда, учитывая, что в последнее время у него на уме было только это.       — Всё немного хуже, чем я думал, — признался Каспиан. — После моего бегства в Нарнию некоторые от меня отвернулись, и сейчас силы примерно равны, если говорить о количестве. Однако, как ты понимаешь, поскольку всем заправляет Мираз, его войско подготовлено и снаряжено куда лучше.       — Но всё же между ними не происходит прямых сражений, — Эдмунд задумчиво потёр подбородок. — Дай угадаю: твоё войско не хочет оставлять тебя без поддержки, а Мираз не желает потерять своих людей в разгар войны?       — В точку, — кивнул Каспиан. — И, думаю, очевидно, что, если Мираз направит основные силы на атаку, мои люди смогут взять замок и удержать его.       — Но тогда они не смогут помочь тебе, — парировал Эдмунд. — Ты об этом хотел посоветоваться? Хочешь понять, какой приказ отдать своим людям?       — Не совсем, — покачал головой Каспиан. — Конечно, я ценю твоё мнение, но всё же… Эти люди — моя ответственность, они доверяют мне и ждут решений именно от меня, понимаешь? Хоть мы сейчас и работаем вместе, некоторые решения я должен принимать сам. Иначе каким королём я стану?       — Я понимаю, — пробормотал Эдмунд. Ему всегда нравилась готовность Каспиана отстаивать свои идеи; к тому же сейчас тот действовал более разумно и взвешенно с высоты опыта, а значит, ему можно было доверять. Впрочем, оставалось ещё кое-что. — Но о чём ты тогда хотел со мной поговорить? Я думал, ты стремишься узнать моё мнение.       — Я и стремлюсь, — Каспиан пытливо взглянул на него, и странная искра в его глазах заставила Эдмунда вздрогнуть. — Только не совсем о том, о чём ты подумал. — Он вдруг остановился, и Эдмунд замер напротив, будто зачарованный этим сверкающим взглядом. — Мне интересно другое: каким королём ты меня видишь?       — Прости? — Эдмунд изумлённо вскинул бровь. Он готовился к любому вопросу — даже тому самому, что так сильно терзал его сердце, — но этот стал для него неожиданностью.       — Каким королём ты меня видишь? — невозмутимо повторил Каспиан. — Только честно, Эдмунд. Я хочу услышать от тебя правду.       — Я… — Эдмунд слегка замялся. Он понимал, что всё это ведёт к чему-то большему, но пока не мог догадаться, к чему именно, поэтому заговорил, искренне и открыто: — Я вижу сильного правителя, готового на многое, чтобы сохранить свою страну, но в то же время осторожного и мудрого, понимающего, когда лучше отступить, а когда действовать. Я вижу достойного короля своей страны, — и чем больше он говорил, тем сильнее осознавал: он никогда бы не смог сказать таких слов тому испуганному принцу-изгнаннику, которого он встретил в лесах Нарнии в прошлой жизни и в которого так отчаянно влюбился. Этот Каспиан был совершенно другим, лучшей версией себя; он не требовал лести, не нуждался в постоянной поддержке и мотивирующих убеждениях, но в то же время это каким-то непостижимым образом всё ещё был он — человек, которого Эдмунд до сих пор любил всем сердцем. Он думал, что научился контролировать свои чувства, но теперь они были готовы вырваться наружу мощным разрушительным потоком — достаточно одного взгляда на стоящего напротив него человека. Он любил глаза, где сейчас плескалась не нерешительность, а благодарная уверенность; любил мягкую улыбку на тонких губах, сильные руки, бархатный голос…       И его любовь окончательно вышла из берегов, когда Каспиан заговорил:       — Я надеюсь, ты действительно так считаешь, Эдмунд. Потому что я хотел убедиться, что достоин тебя, прежде чем перейти к этому разговору… Разговору о том, что происходит между нами.       — Вот как? — Эдмунд ощутил, как у него пересохло в горле, — одновременно от того, что этот трепетный миг настал, и от того, что этот Каспиан говорил об этом так уверенно: его смущение выдавали лишь слегка порозовевшие щёки. — И что же… между нами?       — Я буду говорить прямо: чувство, которое я к тебе испытываю, глубже обычной дружбы, — так же решительно объяснил Каспиан. — Я хочу, чтобы ты это знал, и хочу понять, не ошибся ли я в своих суждениях. Ты чувствуешь то же самое?       — Да, — выпалил Эдмунд, больше ни о чём не задумываясь. Он знал, что всё не может быть так просто, не в этот раз, но сейчас ему хотелось лишь раствориться в моменте бесконечного счастья, окутавшего его облаком сахарной ваты. — И я не хочу это скрывать и забывать.       — Как и я, — Каспиан решительно кивнул и сделал шаг навстречу. — Я не могу знать, к чему это приведёт, но очень хочу попробовать.       — И я, — Эдмунд тоже шагнул вперёд. Происходящее и без того напоминало сцену из любовных романов, которыми Сьюзан зачитывалась в прошлой жизни, но ему было плевать — он был готов усугубить ситуацию, лишь бы ощутить то, за чем он так сильно изголодался.       И когда Каспиан, точно определив его порыв, накрыл его губы своими, мир вокруг перестал существовать.       Это был поцелуй не двух робких изучающих мир и свои эмоции подростков, а двух уверенных людей, знающих, что им нужно от жизни, — но оттого он не стал менее пьяняще-сладким. За прошедшие годы Эдмунд не забыл вкус губ Каспиана, но сейчас он изучал их заново, позволив себе раствориться в чувствах. Его руки знакомым движением скользнули вверх, зарываясь пальцами в мягкие пряди, а дыхание синхронизировалось с Каспианом; Эдмунд был готов поклясться, что и сердца у них сейчас бились в унисон. Обрести то, что, казалось, давно и безвозвратно потерял, было головокружительно приятно, и он отчаянно цеплялся за каждый момент, желая, чтобы тот длился вечно.       Однако в то же время он понимал: всё не так просто, и на этот раз между ними не будет такого безупречного мгновенного взаимопонимания. Существовал барьер, оставить который Эдмунд не имел права; просто не желал лгать человеку, которого так отчаянно любил. Именно поэтому, собрав волю в кулак, он отстранился и сбившимся голосом произнёс:       — Мне нужно кое в чём тебе признаться.       — Конечно, — Каспиан выглядел слегка расстроенным из-за оборвавшегося поцелуя, но виду особо не подал. — Если ты хочешь что-то прояснить, я буду только рад.       — Ты не понимаешь, — Эдмунд глубоко вздохнул, собираясь с силами. Его сердце вновь забилось чаще, но уже не от страсти, а от страха. Что, если любви не удастся победить, и Каспиан не сможет принять его? Что, если тот не захочет быть с человеком, который столько лет всем лгал? Именно по этой причине Эдмунд не говорил ни о чём брату и сёстрам; Каспиан, конечно, не воспримет произошедшее в Золотом веке так остро, как могли бы Питер и Сьюзан, но всё-таки осознать, что человек, к которому ты только-только испытал интерес, живёт ради тебя и знает тебя лучше, чем ты себя сам, наверняка будет непросто. И всё же это был необходимый шаг. — Я соврал тебе, когда сказал, что не знаю, к чему это приведёт, — Эдмунд сцепил руки за спиной, судорожно впиваясь ногтями в кожу. — Потому что на самом деле я знаю — по крайней мере, мне прекрасно известно, чего бы хотел я и к чему я буду стремиться.       — Теперь я и правда ничего не понимаю, — нахмурился Каспиан. — Что ты имеешь в виду?       — Я расскажу, — Эдмунд огляделся, убеждаясь, что поблизости никого нет, а затем решительно посмотрел на Каспиана, понимая, что пути назад не осталось. — И то, что я буду говорить, может показаться тебе странным, глупым, выдуманным, может, даже пугающим, но я попрошу тебя выслушать меня до конца, хорошо? Я клянусь, что каждое моё слово — правда, и хочу, чтобы ты знал это, единственный из всех, кто меня окружает.       — Я… Хорошо, Эдмунд, — Каспиан явно выглядел настороженным, но всё же он был истинным королём, потому что, несмотря на опасения, кивнул, принимая условия. — Пожалуйста, объясни мне всё.       И Эдмунд объяснил: стоило ему начать, слова, сперва аккуратные, а затем всё более уверенные, полились из его губ. Он не вдавался в детали, оставляя подробности на потом, но не скрывал основного: что однажды он уже был королём, только далеко не такой процветающей и подающей надежды страны, что когда-то он уже повзрослел среди зелёных лугов и залов с высокими потолками, что много лет назад он уже сражался и правил, предавал и каялся, принимал решения и прощался — и в этой далёкой прошлой жизни, нелепо оборванной сошедшим с колеи поездом, в его сердце уже жила любовь к темноволосому королю с ясными глазами и свободолюбивым сердцем, ведущая его на протяжении всех этих лет. Он и сейчас любил точно так же, как в первый раз, отчаянно и откровенно — и это чувство заставляло его продолжать открывать душу, оставив позади опасения, что его не поймут или осудят.       Пусть он, впрочем, и понимал, что эти сомнения не беспочвенны.       Каспиан, к счастью, сдержал обещание: Эдмунд знал, что говорить было бы непросто, если бы его постоянно перебивали вопросами, но тот молчал и слушал, несмотря на то, что в его голове наверняка роилось множество несказанных слов. Его полные недоверия глаза и нахмуренные брови говорили о многом, но Эдмунд не думал об этом, решив не делать поспешных выводов. Так было проще — оставаться искренним и верить, что у тебя есть шанс убедить, не спугнуть, добиться…       — Такова моя история, — наконец спустя томительные минуты — страшно представить, сколько их прошло, — подвёл итог Эдмунд. Скрывать теперь было нечего, поэтому он прямо добавил: — Я хотел, чтобы ты знал не только то, в кого влюбился, а ещё и то, что для меня эти чувства — не просто интерес или симпатия. Я готов бороться за них хоть с самим Асланом, если будет нужно; я люблю тебя так сильно, что пойду на всё, чтобы остаться с тобой. Но, разумеется, если таково и твоё желание: я не собираюсь тебя ни к чему принуждать. Поэтому самое важное здесь не моя история; главное — чего после услышанного хочешь ты?       — Я… — словно по инерции начал Каспиан, а затем запнулся, наверное, впервые не зная, что сказать. В этой жизни Эдмунд ещё ни разу не видел его таким растерянным, и хотя он понимал, что иначе никак, вина всё же кольнула его в сердце. — Я не знаю, что сказать, Эдмунд, — наконец признался он. — То, что ты рассказал… В это сложно даже поверить.       — Знаю, — невесело усмехнулся Эдмунд. — Однако это правда.       — Я верю тебе, — серьёзно кивнул Каспиан. — Я знаю тебя достаточно, чтобы понимать, что ты не стал бы лгать, тем более таким способом. Но всё же… Я понимал, что испытываю чувства к человеку, чьё возвращение в Нарнию уже огромное чудо, что ты не просто обычный юноша, каким кажешься, но это… Сколько тебе вообще лет?       — Не силён в математике, но, подозреваю, даже твой дядюшка сгодился бы мне в младшие братья, — хмыкнул Эдмунд. Он старался не выдавать своих истинных чувств, но внутри у него бушевала буря.       — Да, да, но главное даже не это, — Каспиан мотнул головой, словно отгоняя непрошенные мысли. — Ты сказал, что любишь меня, и мне страшно даже представить глубину этих чувств. Не хочу тебя обижать, но это так сложно осознать — что человек, которого ты едва знаешь, готов уничтожить мир ради тебя и знает тебя лучше, чем, вероятно, ты себя сам.       — Я ни на чём не настаиваю, — поспешно уточнил Эдмунд. На этот раз эмоции взяли верх, и он прекрасно осознавал, что звучит, как утопающий, из последних сил хватающийся за тонкую соломинку. — Лишь сказал тебе то, что ты имеешь право знать. Не скрываю своих желаний, но выбор за тобой.       — Понимаю, и всё же… Я не могу его сделать, — Каспиан сжал пальцами виски. — Точнее, не так сразу. У меня есть чувства к тебе — не такие глубокие, как твои, но всё-таки отказываться от них я не хочу. И тем не менее мне нужно время, чтобы обдумать то, что ты мне сказал, и принять это. Не сочти за слабость…       — Я бы никогда не стал считать тебя слабым, — быстро заверил Эдмунд. — И дам тебе столько времени, сколько нужно. В конце концов, у нас есть и другие заботы, — он всё же не удержался и вздохнул, частично выдавая бурлящий водоворот чувств в груди.       — Да… Но я обещаю, что дам тебе ответ, — Каспиан немного нервно сцепил руки в замок. — Точнее, постараюсь принять то, что узнал. Как я уже сказал, я не хочу отказывать тебе. Просто…       — Ничего не говори, — перебил Эдмунд. — Всё в порядке. Я буду терпеливо ждать.       — Спасибо, — Каспиан мягко улыбнулся, но было заметно, что волнение и неуверенность никуда не исчезли. — Я… Мне нужно встретиться с Альбертом, — он словно нехотя сделал шаг назад. — Увидимся позже?       — Увидимся, — пробормотал Эдмунд. Глядя на удаляющуюся спину Каспиана, он ощущал целую смесь эмоций: с одной стороны, это было облегчение — теперь он нёс эту ношу не сам, — а с другой… Страх, мерзкий и липкий, будто насланный самой Таш, окутал его паутиной, и он ничего не мог с этим поделать. Он понимал, что Каспиан, скорее всего, сможет принять то, что услышал, что человек, беззаветно любивший его в прошлой жизни, полюбит его и в этой, что теперь он как никогда близок к тому, чего так отчаянно желал, но всё-таки вероятность того, что всё пойдёт не по плану, оставалась и теперь бередила его и без того растревоженные нервы. Что, если Каспиан всё же не сможет быть с ним после того, что узнал, не примет, не поймёт…       Череду навязчивых мыслей прервали чьи-то осторожные шаги: сердце на миг встрепенулось — вдруг это Каспиан решил вернуться? — но умом он быстро понял, что это невозможно, и спокойно обернулся. За его спиной стояла Люси, и её неловкая улыбка заставила его слегка напрячься.       — Привет, — тем не менее спокойно поздоровался он.       — Привет, — дружелюбно ответила Люси, но в её голосе были слышны явные сомнения: она определённо хотела сказать что-то важное и теперь подбирала слова. Что же, Эдмунд догадывался, куда это ведёт.       — Ты давно тут? — спросил он, прощупывая почву.       — Я… Кое-что видела, — прямо призналась Люси; её щёки при этом слегка покраснели. — То, что, вероятно, не предназначалось для моих глаз.       — Значит, ты видела поцелуй, — пробормотал Эдмунд. Это не слишком его смутило, ведь он и так планировал рано или поздно рассказать брату и сёстрам о Каспиане, но было ещё кое-что, и он резче, чем необходимо, выпалил: — А разговор наш ты слышала?       — Нет! Ты что, думаешь, я подслушивала? — с лёгким возмущением вопросила Люси. — Я и подглядывать-то не хотела, лишь увидела вас издалека и посчитала правильным сказать тебе об этом… Не стоило?       — Нет, нет. Всё в порядке, извини, — Эдмунд потёр виски. — Я не собирался ни в чём тебя обвинять, — а затем, чтобы перевести тему, поинтересовался: — Что ты тут делаешь? Решила прогуляться?       — Я была с Питером и Альбертом, — объяснила Люси. — А потом они сказали мне, что я слишком перегружаю себя, и отправили меня на кухню, — она кивнула куда-то вниз, и Эдмунд только теперь заметил в её руке небольшую корзинку, накрытую узорчатой салфеткой. — Я решила устроить пикник на свежем воздухе, немного развеяться. Искала, где бы присесть, и случайно заметила вас.       — И что ты думаешь по этому поводу? — осторожно спросил Эдмунд. Не то чтобы он ждал от Люси осуждения, но не задать этот вопрос он не мог — слишком много эмоций бурлило у него в груди.       — А что здесь думать? Я счастлива, если ты счастлив. Ты ведь мой брат, — Люси мягко улыбнулась, но её лицо вскоре стало встревоженным. — Но, если честно, ты не выглядишь счастливым. Это из-за того, что я тебя потревожила?       — Нет-нет, — быстро замотал головой Эдмунд: ещё не хватало, чтобы Люси переживала из-за него. — Просто… всё сложно. — Сердце слегка защемило от того, что ему пришлось лгать, но другого выхода не было: рассказать всё прямо он не мог. — Я не уверен, что всё сложится так, как мне бы того хотелось.       — О, — Люси вновь улыбнулась, на этот раз лукаво. — Поверь мне: всё сложится как нельзя лучше.       — С чего ты решила? — вскинул бровь Эдмунд: такого энтузиазма он не ждал.       — Потому что Каспиан очень к тебе неравнодушен. Это заметно, — Люси усмехнулась, мягко похлопав его по плечу. — И даже если он сейчас в чём-то сомневается, поверь: рано или поздно он это примет. Вы будете счастливы… — она вдруг замолчала, и Эдмунд понял, в чём причина: ей не хотелось озвучивать горькую правду, что в этом мире они не более чем гости, даже если им удастся выиграть ещё одну войну. Что ж, она ещё не знала, на что он был готов пойти, чтобы это изменить. Но вместо этого он слегка сменил тему:       — И когда это ты начала так сильно разбираться в чувствах?       — Мы, девушки, всегда разбираемся в них лучше вас, — игриво захихикала Люси. — И видим больше, чем вы, мальчишки. — Эдмунд фыркнул — едва ли Люси знала о любви больше, чем он сам, — но её слова всё же тронули что-то в его сердце, заставляя его биться чаще от надежды: может, она и правда подметила нечто, что ускользнуло от него? Вероятно, Каспиан всё-таки сможет полюбить его так же сильно, как в прошлой жизни?.. — Не беспокойся так. Вот, возьми, — Люси убрала салфетку и достала из корзинки большое краснобокое яблоко. — В Нарнии яблоки восхитительные, помнишь? Куда вкуснее, чем на базаре в Лондоне. Тебе станет лучше, если ты поешь.       — Ну, раз ты так считаешь… — хмыкнул Эдмунд, но не смог сдержать улыбку. Люси сейчас тоже было непросто, и он это знал, но всё равно даже так ей удавалось неизменно поднимать всем настроение простыми жестами и фразами — он действительно больше не чувствовал себя разбитым. — Спасибо, Лу.       — Рада помочь, — кивнула Люси. — Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня можно найти, — с этими словами она поудобнее перехватила корзинку и направилась в глубину сада. Провожая её взглядом, Эдмунд понял, что совершенно забыл попросить её никому не говорить об увиденном; впрочем, едва ли она стала бы о таком распространяться, поэтому он быстро выбросил это из головы. Вместо этого он поднёс яблоко к губам и задумчиво откусил — фрукт оказался спелым и сочным, и приятная сладость освежила его мысли и если не полностью, то в большей мере унесла тревоги. В конце концов, сегодня с его плеч упал огромный груз, и это осознание позволило ему вдохнуть полной грудью и перестать мучиться.       Эдмунд никогда не был неисправимым оптимистом, но сейчас решительно верил: они с Каспианом обязательно будут счастливы вместе.